— Я едва сдерживаюсь, чтобы не нагнуть тебя на ближайшей скамейке и снова не попробовать на вкус твою сладкую киску. Так что советую начать движение, пока я не решил, что мне жизненно необходимо залить твою кожу своей спермой.

Она вспыхивает ярко-розовым румянцем, ее глаза испуганно бегают по сторонам, пока она подается вперед, чтобы прошептать:

— Тебе нельзя такое говорить.

— Какую именно часть? Что я хочу снова увидеть, как твоя киска течет для меня, или что я хочу нагнуть тебя, чтобы ты кончала на моем члене?

—Обе , — шипит она, и ее грудь начинает вздыматься все быстрее.

Я прищуриваюсь, когда она увеличивает расстояние между нами еще на три фута.

— Я уже говорил тебе, как предотвратить и то, и другое. Какой адрес?

Ее свирепый взгляд буквально прожигает меня, словно она пытается заставить меня исчезнуть силой мысли. После короткой дуэли взглядов она оставляет попытки творить чудеса, называет адрес, который я и так знаю, и, резко развернувшись на каблуках, шагает прочь по улице.

Я усмехаюсь и иду следом. Мое веселье быстро угасает, когда мы увеличиваем дистанцию до приличного расстояния, и мне остается буравить взглядом тротуар и каждого человека поблизости. Мне нужно прикоснуться к ней. Это не прихоть и не простое желание. Это физическая необходимость, о которой кричит каждая клетка моего тела. Дистанция меня не устраивает. Я не знаю, как долго смогу это выдерживать и что произойдет дальше. Она не знает, кто я, и не в курсе насчет обручального кольца, лежащего на самом дне ящика в моем кабинете. До тех пор правда всегда будет стоять между нами.

Именно в этом и заключается цель сегодняшнего дня. Я должен знать, сожмется ли ее сердце от ужаса, когда она узнает правду. Мне нужно знать, что она видит менянастоящего .

Потребность прикоснуться к ней не исчезает ни когда мы спускаемся по ступеням, ни когда я завожу ее в пустую часть вагона метро в самом конце, где сиденья сзади и впереди нас пустуют, а на противоположном ряду никого нет. Один-единственный человек сидит на другом конце вагона — слишком далеко, чтобы услышать нас, и полностью поглощен своим телефоном, чтобы обращать на нас внимание. В своем углу мы вольны делить каждый запретный вдох, пока небо не рухнуло на землю.

Когда Рейна садится, часть ее пальто распахивается, открывая взору портупею, застегнутую на талии прямо над кружевной бордовой мини-юбкой, и мое воображение подхватывает образ, где на ней нет ничего, кроме этой кожи. В ту же секунду, как закрываются двери, моя рука скользит под ее пальто и вверх по бедрам.

Я чертовски сильно скучал по ее ногам.

Рейна чисто рефлекторно сжимает колени, сдавливая мою ладонь. Прежний румянец ползет по ее шее и окрашивает щеки, совсем как в тот день, когда она ласкала себя пальцами на моем диване, и,Господи , от этого мой член твердеет еще сильнее.

— Мэддокс? — Мое имя звучит хрипло; она хватает меня за предплечье и многозначительно кивает в сторону незнакомца в другом конце вагона.

Я наклоняюсь, пока мои губы не оказываются в считанных дюймах от ее уха.

— Вокруг никого нет, мисс Синага, — медленно шепчу я, продвигая руку выше по внутренней стороне бедра под юбку.

Она ерзает на пальто, защищающем ее от сиденья, и ее дыхание становится прерывистым, когда она замечает бугор в моих брюках...

— Мэддокс, — шепчет она. В этих двух слогах я отчетливо чувствую ее острое желание.

— Видишь, что ты со мной делаешь, любовь моя? — хриплю я. Предэякулят выступает на моем члене под ее взглядом.

Кончик моего пальца прижимается к ее киске, и она судорожно вздыхает, снова уставившись на меня своими широко распахнутыми карими глазами. Я уже вижу ее, прижатую моим весом, как она смотрит на меня снизу вверх с приоткрытыми в безмолвном вздохе губами, пока ее кожа розовеет от возбуждения.

Я растираю ее клитор медленными круговыми движениями. Тепло Рейны просачивается сквозь ткань колготок и белья, и я понимаю, что можно ревновать даже к ткани просто потому, что она касается ее кожи.

— Сюда может кто-нибудь войти и увидеть нас.

Она косится на дверь позади нас, ведущую в соседний вагон. Ее паника усиливается, когда поезд метро замедляет ход и останавливается на следующей станции, но никто не заходит и не выходит.

—Мистер Шоу. — В ее голосе и нытье, и тревога. Вот только ее бедра не разделяют этого беспокойства: она едва заметно подается вперед мне навстречу, прижимая мои костяшки к киске.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь, — бормочу я, усиливая давление. У нее перехватывает дыхание, ресницы подрагивают. Двери закрываются, и колеса визжат по рельсам поезд снова набирает ход. — Скажи мне, что твоя киска промокла и жаждет меня.

— Ты невыносим.

Трудно уловить хоть каплю тревоги, когда эти слова вырываются со стоном.

— Если я правильно помню, ты умоляла меня не прекращать то, что я делал языком. Тебе очень даже нравится, когда я невыносим. — Я ухмыляюсь, проводя пальцами по ее киске, заставляя вздрогнуть.