Прошлые были испорчены, когда я в спешке уходила. Дополнительная пара — на следующий раз.

Просто на случай, если этот следующий раз будет.

— Договорились.

Он останавливает меня, не давая спрыгнуть, и я замираю. Я сижу на чертовомподоконнике .

С видом на кампус.

Днем.

В будний день.

Когда внизу ходят люди.

— Ты боишься высоты? — спрашивает Мэддокс.

Я качаю головой, тяжело дыша. Мне нужно спуститься, пока нас кто-нибудь не заметил. Здание всего лишь пятиэтажное. Не то чтобы люди могли разглядеть что-то большее, чем просто мою спину, прижатую к стеклу, но все равно это вызвало бы вопросы.

Его губы растягиваются в ухмылке, и он закатывает рукава — так делают мужчины перед трапезой.

— В любом случае не смотри вниз.

— Ты сумасшедший? — шиплю я.

Он опускается передо мной на колени и разводит мои бедра обеими руками.

— Да.

— Нас может кто-нибудь увидеть.

Я пытаюсь сжать ноги, но против него это бесполезно. Моя попытка оттолкнуть его назад оказывается столь же тщетной.

— В этом-то и весь смысл, любовь моя.

Он ухмыляется, глядя на меня снизу вверх, снимает с меня обувь и колготки, после чего сдвигает трусики в сторону. Низкий, довольный стон вырывается из глубины его горла, когда его взгляд опускается на ту влажную картину, которой он сам помог случиться.

— У нас могут быть неприятности! — шепотом кричу я на случай, если кто-то за дверью может услышать. Не то чтобы они не услышали, как я стонала, пока Мэддокс оставлял следы на моей шее.

— Тогда тебе лучше не двигаться, чтобы никто не узнал.

Его губы прижимаются к моей киске. Еще никогда меня не заставляли замолчать так эффективно. Все, что я могу, — это сдерживать крик. Одна моя рука зарывается в его волосы, а другая упирается в подоконник для равновесия.

Фейерверки взрываются перед моими глазами, когда его мягкие губы обхватывают мой клитор, посасывая скопление нервных окончаний. Я давлюсь невнятным стоном и выдаю цепочку неразборчивых, прошипевших слов. Я и не знала, что чужой язык способен так сильно затуманить рассудок.

— У тебя отлично получается, — хвалит Мэддокс.

Когда он расправляет язык, чтобы жадно провести им от моего входа к клитору, я окончательно теряю голову. Ладонь с хлопком упирается в окно за спиной. Я притягиваю его ближе и зажимаю себе рот рукой, чтобы сдержать стон, готовый разбудить все здание.

Любому человеку внизу достаточно было бы просто поднять глаза, чтобы увидеть, что я занимаюсь тем, чего не должна делать со своимпреподавателем , но прямо сейчас мне плевать, пусть даже они подадут на меня в суд. В этом мире нет ничего, что заставило бы меня помешать моему профессору ласкать меня так, словно в этом заключается единственный смысл его жизни.

Моей попытки сохранить самообладание хватает примерно на десять секунд, до того как я снова полностью теряю связь с реальностью. Я не прекращаю свои попытки свести ноги — в основном потому, что это одновременно слишком сильно и все еще мало. Будь я хоть немного сильнее, я бы раздавила его череп своими бедрами. И если уж на то пошло, мои неубедительные попытки освободиться только сильнее его подстегивают, потому что он ласкает мою киску так, как будто я лучше любого ресторана со звездами Мишлен, в котором он когда-либо бывал.

Его имя срывается с моих губ вместе с прерывистым стоном — имя, фамилия, все вместе, обращение — мой мозг больше не функционирует.«Прекрати», «продолжай», «прямо там» — я сама не знаю, чего хочу.

Мэддокс чертыхается и припадает губами еще сильнее, он сам получает от этого умопомрачительное удовольствие. И, черт возьми, это доводит мою кровь до точки кипения.

Мое дыхание перехватывает, оно становится коротким и поверхностным по мере того, как растет мое наслаждение. Жар от солнца, бьющего в спину, становится почти невыносимым, но я не могу пошевелиться, не рискуя тем, что все увидят меня в одном бюстгальтере.

— Ты видишь там внизу кого-нибудь из своих друзей? — Низкий рокот его голоса посылает вибрацию по моим костям, и мои ноги инстинктивно обхватывают его плечи.

Я качаю головой, подаваясь бедрами вперед, чтобы заставить его меньше говорить и больше делать.

— Я не продолжу.

Он не возвращается к своему занятию, и я издаю звук, нечто среднее между всхлипом и рычанием.

—Мэддокс .

—Посмотри .

Вместо языка он использует кончик среднего пальца, мучительно медленно описывая круги там, где мне это нужнее всего. Я превратилась в совершенно первобытное существо, которое скулит, умоляет и недовольно хмурится от фрустрации — вот же ублюдок.

— Тебя кто-нибудь видит?

Я честно собираюсь воспротивиться его приказу. Правда собираюсь. Посмотреть — значит дать людям возможность увидеть мое лицо. Посмотреть — значит позволить всем узнать, что ята самая девчонка, трахающаяся со своим преподавателем.

И все же я смотрю.