— Зато он присылал мне деньги. За это ему титул «отец года».

Мэддокс усмехается.

— Это, конечно, все искупает.

— О, абсолютно. От этого буквально прошли все ментальные проблемы, ведь сумма по чистой случайности оказалась как раз такой, какая требовалась на оплату психотерапевта.

Улыбка исчезает с его лица, когда его взгляд опускается на мои бедра. Обычно такое внимание вызывает у меня неловкость, потому что это как ждать, пока рванет бомба осуждения, но сейчас он выглядит взбешенным.

— Только скажи слово, и я убью его для тебя еще раз.

Я давлюсь смехом.

— Я почти уверена, что людям, потерявшим родителя, такого говорить нельзя.

Он приподнимает плечо и опускает руку на сиденье, опасно близко к моим бедрам.

— Предложение остается в силе.

А говорят, рыцари вымерли.

— А что насчет твоего отца? Там есть какая-нибудь травма, или у тебя в основном проблемы с мамочкой?

Это грубое предположение, но я бы поставила на него приличные деньги. Никто не создает такое искусство, как он, и не смотрит на мир с такой ненавистью, не имея проблем в семье.

Он награждает меня недобрым взглядом.

— Значит, и то и другое, — делаю я вывод, ухмыляясь. Его бесстрастный взгляд служит достаточным подтверждением. — Дай угадаю: один из твоих родителей или оба не в восторге от твоего искусства. Они считают, что тебе следовало стать юристом, врачом, бухгалтером или кем-то еще с зубодробительной корпоративной работой с девяти до девяти. Насколько я близка к правде?

Он просто смотрит на меня, а я улыбаюсь, откровенно оценивая взглядом его излишне утонченную одежду. Никто не одевается так, не имея денег, и ни один подросток не смог бы продвинуть то искусство, которое создавал он, если бы у его родителей не было тугих кошельков.

— Думаю, твоя мама состоит в родительском комитете и является любимой клиенткой Hermes, а твой папа — какой-нибудь бизнесмен, который...

— Он президент «Wilson Shaw».

Я тупо смотрю на него, ожидая пояснений, но его раздражение медленно перерастает в холодное ироничное умиление.

— Бухгалтерская компания, — объясняет Мэддокс.

— Вау. Это... круто.

— Ты понятия не имеешь, кто это, верно?

— Вообще никакого.

— Вот и отлично.

Э-э .

— А должна?..

— Это компания из списка «Fortune 500».

Оу .

— Это объясняет, почему ты такой напыщенный козел.

Мэддокс взрывается смехом. Этот звук зарождается у него в груди и рокотом разносится по машине, настолько неожиданно, что на моем лице расплывается улыбка, ведь единственный раз, когда я слышала его смех, был со мной. Во всех интервью, что я видела, он никогда не позволял себе ничего больше дежурной улыбки. На занятиях он только забавно выгибает бровь, когда кто-то шутит.

— Мисс Синага, советую вам обзавестись фильтром.

— Это я еще с фильтром.

— В таком случае тебе стоит избавиться от него. Говори все, что приходит в голову.

— Один неверный шаг, и ты можешь поставить мне двойку. Пожалуй, откажусь, мистер Шоу. Свои самые колоритные оскорбления я пока оставлю при себе.

Его губы сжимаются в тонкую линию, и он понижает голос настолько, чтобы я могла расслышать его за шумом радио и какофонией сигналящих машин и криков:

— Я говорил тебе, что ты знаешь, где дверь. Скажу еще один раз, и больше повторять не намерен. Я не стану удерживать тебя, если ты захочешь уйти прямо сейчас. Но если ты решишь остаться, то как только мы переступим эту черту, пути назад уже не будет. И не думай ни секунды, что все это имеет хоть какое-то отношение к твоим оценкам или твоему посещению моих занятий.

Мои глаза округляются. Все, на что меня хватает, — это один короткий кивок.

Когда такси наконец подъезжает к университету, Мэддокс выскакивает из машины и открывает мою дверь еще до полной остановки. На этот раз, когда я тянусь за своей сумкой, он не держит ее в заложниках. Он все время держится от меня на безопасном, приличном расстоянии, идет на три шага впереди и ведет себя так, словно едва меня знает.

Когда тебя недостаточно, о тебе легко забыть, и эта дистанция заставляет меня чувствовать себя забытой.

Это ранит, хотя я знаю, что не должно. Я не имею права чувствовать себя так, когда все наши отношения существуют только за закрытыми дверями. Те секунды прикосновений — украденные мгновения, которыми следовало наслаждаться. Ведь тому, что возникло между нами, не суждено было выжить.

Резкий свет позднего дня окрашивает кампус в зловещие тона. Студенты бродят вокруг: кто-то, вероятно, идет со своего последнего занятия или только направляется на него, а кто-то собирается домой. Несколько человек здороваются с Мэддоксом, пока мы проходим мимо.