Конечно, я не могу спросить ее об этом, ведь уверен, что она устроит мне грандиозный скандал, если я признаюсь, что копался в ее фотографиях. К тому же она не является аколитом, и если она узнает об Ордене и начнет копать там, где не следует, Орден подпишет ей смертный приговор.

И как бы выглядел этот разговор?Рейна, ты сфотографировала символ Ордена Священного Улья — да, улей в смысле пчелиный, а не сыпь на коже. В общем, где ты его нашла? Ты знаешь, что он означает? Ты готова умереть с этим знанием? Не могла бы ты снова раздвинуть ноги, пожалуйста? А то у меня, кажется, начинается ломка.

Пожалуй, нет.

Если не считать этого, я был разочарован, не обнаружив в галерее ни одной ее фотографии. Я надеялся найти хотя бы один или два автопортрета, желательно без одежды. Ничего.

Я разворачиваюсь, чтобы передать Рейне сумку, но ее нигде не видно. Как и во все прошлые разы, едва переступив порог, она просто не может удержаться от того, чтобы чувствовать себя как дома, и оглядывается без спроса. Я не знал, что она придет, поэтому не успел прикрыть холсты, над которыми сейчас тружусь, — именно перед ними она сейчас и стоит.

Мои нервы словно обретают собственный пульс, бьющийся все сильнее с каждым моим шагом к ней.

Она стала моим единственным лучиком солнечного света, а мне до смерти надоело жить во тьме.

Ради брата мне нужно держаться от нее подальше и умыть руки, забыв обо всем, что связано с этой девушкой. Но один взгляд на нее, и я уже сомневаюсь, стоит ли потеря ее или моего рассудка того. Граница между правильным и неправильным размывается, как только дело касается ее.

Когда в последний раз я принимал важное решение только ради себя? С самого детства всё, за что бы я ни брался, было продиктовано словом «должен». Счастье моего брата всегда стояло выше моего собственного.

Сначала этот договор меня устраивал. Если не считать желания вырваться из хватки Ордена, в жизни у меня было не так уж много стремлений. Всего, что я хотел заявить своим, я добился. Я создал себе имя в арт-сообществе и зарекомендовал себя как крайне уважаемый ученый в своей области. У меня было мое искусство и мои убийства в перерывах между ролью пешки в чужих играх.

Но, кажется, теперь я нашел то, чего хочу лично для себя. Кусочек рая, который я хочу удержать, даже рискуя обесценить все свои прошлые страдания.

Мне хочется сказать ей, что именно за мной она следила, ведь тогда я буду знать, стоит ли мне вступать в войну для того, чтобы проиграть в финале. Более того, я хочу, чтобы она увидела меня настоящего. Ту сторону, о которой никто больше не знает — даже мой брат, — чтобы я мог наконец понять, какова на вкус настоящая человеческая связь.

Я не хочу никаких стен. Не хочу никаких угроз. Я хочу получить все и сразу.

Пока Рейна стоит в моем самом священном месте и разглядывает незавершенную работу, будто я расписал Сикстинскую капеллу, внутри меня оседает что-то взрывоопасное. Ее губы приоткрыты, а в глазах застыл стеклянный блеск.

Каждый раз, когда нахожусь рядом с ней, я беспомощен. Беспомощен перед ее капризами. Беспомощен перед лавиной вдохновения, которую пробуждает во мне само ее существование. Достав телефон из кармана блейзера, я делаю снимок, чтобы позже сохранить его в свой зашифрованный альбом. Если я не могу стоять здесь и рисовать ее, фотография станет лучшей альтернативой. Моя коллекция ее снимков растет, и я не хочу ни с кем ею делиться. Я ни с кем не хочу делитьее .

Наблюдать за тем, как Рейна смотрит на мое искусство, — одновременно упоительно и пугающе. Мне плевать на чье-либо еще мнение. Я хочу слышать только ее. Она — причина, по которой я перестал волноваться о том, что критики подумают о моей выставке. Все, что меня заботит, — это отдать должное моим работам, показать их так, как они того заслуживают, а такого отношения к творчеству у меня не было уже очень давно.

Каждая клетка моего тела велит мне сократить дистанцию, подойти к ней сзади, провести носом по ее шее и почувствовать ее нежную кожу. Я хочу снова уложить ее на свой диван и увидеть, как она будет выглядеть, когда кончит от моего языка у себя между ног.

Из-за нее я хочу слишком многого из того, чего иметь не могу.

Внимание Рейны переключается с картины с женщиной, сжимающей меч, на скульптуру на верстаке. Она еще далеко не закончена, но невозможно не узнать в ней женщину. Крылья все еще требуют доработки — так же, как водная рябь, ее хвост и лицо.

Я наблюдаю за тем, как взгляд Рейны скользит по спящему силуэту полутораметровой гипсовой скульптуры. В данный момент ее ягодицы прикрыты тканью, а руки скрещены на груди, пряча соски. Часть ее тела обрезана, создавая иллюзию, будто она находится под водой. Я планирую сделать ее центральным экспонатом.