На секунду — на одну мучительную секунду — я пугаюсь, что Мэддокс тоже сочтет меня недостаточно хорошей.

В его глазах вспыхивает ярость, пока он продолжает смотреть. Я никогда не стыдилась своих шрамов и не чувствовала необходимости что-то объяснять. И все же Мэддокс смотрит на меня, готовый вот-вот обрушить целую тираду припасенных крепких выражений. Я уже собираюсь опустить ноги и прикрыться платьем, чтобы накричать на него первой, когда он начнет разносить меня в пух и прах.

— Эти чертовы ноги, — бормочет он себе под нос так тихо, что я едва слышу. — Идеальные.

У меня с языка уже готова сорваться просьба повторить, потому что я точно не могла расслышать это правильно. На моей коже отпечаталось мое прошлое, весь мой тяжелый багаж, а он смотрит на меня так, будто я само совершенство.

— Живо. Сними. Трусики.

Я смотрю на него, сомневаясь, серьезно ли он это. Сомнения испаряются, когда мой взгляд опускается к внушительному бугру в его брюках и я вижу болезненное выражение его лица.Я причина его страданий. Каким бы опустошенным ни было мое собственное состояние, для него это самая суровая пытка. И это дает мне власть.

Внутри все трепещет от вожделения. На этот раз я действую медленно, хотя мне никто не приказывал. Мое внимание приковано к нему, пока я томно стягиваю черную ткань по бедрам. На ней маленький черный бантик и кружевная отделка, подчеркивающая изгиб бедер. Невинно и в то же время страстно. Идеальное сопоставление с тем, что я чувствую в эту секунду.

Я высвобождаю одну ногу, позволяя белью повиснуть на другой, покоившейся на подлокотнике его кресла, и, клянусь, он перестает дышать. С гораздо большей уверенностью, чем следовало бы, я подтягиваю пятку ближе к бедру, выставляя напоказ каждый свой уязвимый сантиметр, чтобы он все видел.

Сердце замирает в ожидании его реакции.

Он смотрит.

И смотрит.

И смотрит.

Губы Мэддокса приоткрываются. Потерянный. Завороженный. Застывший.

— Искусство, — слышу я его шепот.

Я сижу на диване своего профессора, голая ниже пояса, закинув ноги на его кресло. Он смотрит на меня с внезапным благоговением.

Он качает головой, подается к краю сиденья и ведет жестокую борьбу с собой, чтобы не прикоснуться ко мне.

— Чертовски красива, — хрипит он, вцепляясь в кресло.

Сила бурлит в моих венах. Я практически вибрирую от нее. Я ставлю его на колени без единого слова.

— Посмотри, как ты промокла для меня, любовь моя, — произносит он с благоговением.

Любовь моя .

Он называет меня так уже в третий раз. Я могла бы к этому привыкнуть.

Трепет пробегает по моему телу, когда я веду пальцами по внутренней стороне бедер. Ритм его дыхания меняется, становясь коротким и резким, и сбивается еще сильнее, когда я добираюсь до киски.

Электрический разряд прошивает все тело, стоит мне коснуться пальцами сверхчувствительного клитора. Перед глазами вспыхивают белые полосы, я заставляю себя зажмуриться и подавляю рвущийся стон.

— Нет. Глаза на меня. — Его голос звучит хрипло, будто он только что проснулся.

Мой взгляд сталкивается с его взглядом. Не в силах сдержаться, я снова провожу пальцами по клитору, и от этого прикосновения мои бедра выгибаются.

Это завораживает — видеть, как его расширенные зрачки фокусируются на каждом движении.

Я никогда не считала себя садисткой. Да и мазохисткой, если на то пошло, тоже особо не была. Но вид того, как он мучается из-за необходимости держать руки при себе, пробуждает во мне какую-то зловещую часть. Это подстегивает меня, наполняя смелостью, нужной для того, чтобы надавить сильнее и ласкать себя так, как я люблю делать это глухой ночью.

Моя голова откидывается на спинку дивана, когда наслаждение усиливается. У меня никогда раньше не было зрителей, и я ловлю себя на мысли, что мне нравится порочность происходящего. До тех пор, пока на меня смотрит Мэддокс.

Его взгляд прослеживает за каплями влаги, стекающими по моему бедру.

— Ты изрядно испачкала мой диван.

На следующем движении пальцев я прерываю стон судорожным вздохом.

Кружевные оборки лифа виднеются над изгибом выреза, и он хмурится, воспринимая их как личное оскорбление. Подавшись вперед, он развязывает завязку, скрепляющую верхнюю половину моего платья. Шелковая ткань соскальзывает, открывая ему беспрепятственный вид на мой черный лиф.

Прядь каштановых волос падает ему на лоб из того растрепанного беспорядка, который устроили его собственные руки. Сухожилия на его предплечьях натягиваются от того, с какой силой он вцепляется в подлокотник, и из меня вырывается первый сдавленный стон.

Этот звук ломает его. Только так можно описать то, как он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, — он лишь в последний момент удерживает себя от того, чтобы разрушить установленный нами барьер.

— Ты сводишь меня с ума, Рейна.

Рейна .