Прежняя маска снова на месте. Землю выбили у меня из-под ног, и я сижу на пятой точке, как ошарашенная дура. Мой мозг дает сбой, мечась из стороны в сторону в попытках осмыслить последние несколько минут.

Я прочищаю горло и поворачиваюсь боком, чтобы видеть экран компьютера у стены.

— Да, конечно.

Пульс бешено колотится, пока я тереблю подушку, прокручивая в голове все им сказанное. Чем больше я об этом думаю, тем безумнее себя чувствую. У него просто не может быть ко мне чувств.

— Ваш уровень вырос, — бросает он как бы невзначай.

Что?

— Спасибо, — произношу я на автомате. Я слишком потрясена, чтобы вообще сообразить, о чем он говорит.

— Окружение само по себе рассказывает историю персонажа, не отвлекая внимания от главных деталей кадра. — Мэддокс указывает на обилие чистящих средств среди беспорядка на экране.

Точно. Мое задание.

Я прислушалась к его совету, но, возможно, зашла слишком далеко.

— Цветовая гамма больше подходит для вашей концепции «Розовых чернил» и делает яркие цветовые акценты менее резкими. Контраст теплых и холодных тонов в кадре показывает эмоциональную полярность между яростью и отстраненностью.

Мои ногти впиваются в ткань. Сейчас прозвучит это самое «но ». Он вот-вот развернется на сто восемьдесят градусов и скажет мне, насколько ужасен свет или как плохо выстроена композиция в некоторых сценах.

Этого не происходит.

Как и в прошлый раз, мы вместе смотрим короткометражку, и он объясняет мне, как превратить мою работу из просто хорошей в отличную. Небольшие нюансы, которые я бы и не заметила, вроде другого выбора реквизита или необходимости задержаться на пару секунд дольше в определенной сцене, чтобы усилить интригу.

Мэддокс ставит на паузу момент, где убийца кромсает жертву лезвием, вырезая на теле скелет.

— Вы убиваете его со слишком уж нежным изяществом.

— Это все равно что сказать, что в смерти нет красоты.

Я застываю как завороженная, когда его губы кривятся в полуулыбке. Это настолько редкое зрелище, что я мысленно фотографирую его и прячу в надежное место.

Затем он наклоняется вперед и перебирает прядь моих волос. Меня словно парализует. Его палец ни разу не касается моей кожи, пока он медленно заправляет прядь мне за ухо. После этого он резко отдергивает руку, будто не смог совладать с собой, и возвращается к воспроизведению видео.

Румянец, вспыхнувший на моем лице, вновь разжигает забытую ноющую боль внизу живота. После этого я не могу сосредоточиться ни на одном его слове и не способна заставить себя думать о композиции, раскадровке или чертовом освещении.

Именно так все и начиналось в моем сне. Мэддокс пригласил меня в свой кабинет, устроился поудобнее рядом со мной на диване, чтобы посмотреть мое задание, а затем одно повлекло за собой другое, и мы поцеловались. Потом полетела одежда, а в голове вспыхнули искры, когда он вошел в меня.

Мое внимание цепляется за оранжевый наконечник шприц-тюбика с адреналином, высовывающийся из его сумки. Я слишком взвинчена, чтобы мыслить логически, потому что с какой стати у Мэддокса тоже с собой ЭпиПен?

— У вас есть аллергия? — выпаливаю я, прерывая его тираду.

Его лоб прорезают морщины.

— Если только не считать мою аллергию на идиотов, то нет.

Я не сошла с ума. Он выставил того студентаиз-за меня. Он ввел запрет на орехииз-за меня.

Я хмурюсь, вспоминая последнее место преступления, которое посетила, — то, где жертве в горло запихали миндаль. Это кажется в корне неправильным. Но до боли знакомым. В голове звенит тревожный звоночек. Я едва не фыркаю от абсурдной мысли, что Мэддокс Шоу может быть моим убийцей.

В Нью-Йорке живет более восьми миллионов человек. Я не настолько самовлюбленная, чтобы считать сладости на месте преступления и миндаль отсылкой ко мне. О моей аллергии знают только Мэддокс и Кими, и да, я всегда ношу с собой маленький пакетик «Cheetos» и «KitKat», но Мэддокс вряд ли об этом знает.

Было бы глупо даже допускать такую мысль.

Да и как вообще выглядел бы этот разговор?

Мэддокс, я знаю, кто ты.

Скажи это вслух. Скажи.

Серийный убийца.

Ага, вряд ли.

— А как насчет пчел? Вы ими увлекаетесь? В смысле, пчеловодством.

Внутренне я сжимаюсь от стыда. Наверное, он еще не совсем в том возрасте, чтобы заниматься пчеловодством.

Он смотрит на меня так, словно у меня выросли две головы.

— Я похож на человека, который стал бы увлекатьсяпчеловодством?

Это был глупый вопрос.

— Просто, эм, это распространенная аллергия. — Я пытаюсь перевести все в шутку.

— У вас есть аллергия на пчел?

— Насколько мне известно, нет.

Он скептически хмурится.

— Хорошо. — Покачав головой, Мэддокс продолжает: — Как я уже говорил, здесь та же проблема, что и в прошлый раз. Само убийство не вяжется с преступлением.