Резко вдохнув, я сжимаю ноги, задевая при этом его колено.

— Вам…тебе больше нельзя ко мне прикасаться.

Если он сделает это, я сорвусь слишком глубоко и слишком быстро.

— Не буду, — обещает он.

Нам нужны границы.

Я сглатываю, пристально глядя на него в попытке убедиться, что он не собирается снова резко сменить тактику. Выдерживая тяжелую паузу, я выполняю его просьбу: осторожно приподнимаю ногу в сапоге до колена, подставляя ее в его выжидающую руку. Он опускает мою пятку себе на колено, и его ладонь скользит вверх по моей икре к голенищу сапога.

Прямо сейчас я жалею, что мы вообще установили это правило. Я бы душу продала, чтобы почувствовать прикосновение его кожи к моей.

Зеленые глаза остаются прикованы к моим, пока он неторопливо ведет бегунок молнии вниз, крепко удерживая одну ладонь под моим коленом. До мучительного близко к тому, чтобы коснуться меня. Болезненно рядом с той невидимой чертой на песке, которая должна удержать меня от потери контроля.

Мы ничего не сделали, а я уже тяжело дышу. Он не коснулся меня, а я уже знаю, что никогда не стану прежней.

Он ставит сапог возле дивана, а затем переходит ко второму. Мышцы живота сжимаются все сильнее с каждым дюймом расстегивающейся молнии, и мое тело буквально плавится, когда он аккуратно опускает мою ногу на подлокотник. Тот же ритуал повторяется со вторым сапогом, и когда он сдвигает мою ногу в сторону, подол платья съезжает к бедрам, открывая ему четкий вид на мои черные хлопковые трусики.

Они просвечивают сквозь колготки. Сливаясь с кружевом, они создают красивую картину специально для него — и картина эта, должно быть, действительно прекрасна, потому что при виде нее его взгляд становится хищным. Время останавливается. Он не делает ничего, только смотрит на меня. Его взор мечется от моей киски к груди, затем к лицу и обратно, будто он не может решить, какую именно часть меня поглотит первой.

Это совсем не похоже на весь мой предыдущий сексуальный опыт. В нем не было и капли того жара, что пылает между нами и в моих венах. Я даже не подозревала, что можно чувствовать себя подобным образом.

— Снимите колготки.

Мое горло пересыхает. Подчиниться кажется самым естественным делом, хотя все наши отношения строились на сопротивлении. Я приподнимаю бедра, чтобы стянуть тонкую ткань, но он останавливает меня прежде, чем я успеваю опустить ее ниже бедер.

— Медленно.

В ушах шумит кровь. Я делаю глубокий вдох. Нерешительно зацепив большими пальцами резинку, я плавно веду ткань вниз по ногам, чтобы он не упустил ни единого дюйма кожи, которую я ему преподношу.

Мэддокс проводит рукой по губам, запускает пальцы в волосы, опускает ладонь по лицу, а затем сжимает пальцы в кулак и снова прижимает его к губам.

Он тоже жалеет об этом правиле.

Я не недотрога, просто у меня маловато опыта. Конечно, у меня были парни, с которыми я занималась разным. Классические вялые сексуальные интрижки в темноте и полной тишине. Из тех, после которых я шла домой, чтобы довести дело до конца, потому что, пока они получали разрядку, я мысленно составляла список покупок.

Что-то подсказывает мне, с Мэддоксом такого не будет.

Наше рваное дыхание смешивается в воздухе. Холод мягкой кожаной обивки дивана целует мою кожу. Еще одно ощущение, от которого внутри меня так и сыплются искры. Он забирает колготки, оставляя меня в одном платье и насквозь промокших трусиках. Секунды тянутся одна за другой.

Он просто смотрит. Сосредоточенно изучает каждую деталь моего тела.

В груди все сжимается, пока Мэддокс рассматривает мои татуировки. Он прослеживает взглядом линии рисунков. На одном бедре — змея, обвивающая косу, и полумесяц, на другом — гигантская хризантема, а также кинжал, пронзающий череп. На голени, поднимаясь к боковой стороне колена, красуются розовые пионы с жирными черными контурами. Остальные скрыты под платьем.

В животе все пустеет, когда я прослеживаю за его взглядом, устремленным на шрамы на моих бедрах. Чувство унижения отзывается кислотой в горле. Как я могла забыть о них?

В подростковом возрасте мне было трудно смириться с тем, почему отец меня бросил. Мама уверяла меня, что все из-за его работы, но я не верила. Единственный логический вывод, к которому тогда пришла, — я была недостаточно хороша.

Может, если бы я получала оценки получше, он бы остался. Может, если бы я снимала фильмы получше, он бы приезжал чаще, чем раз в год. Может, если бы я была идеальной дочерью, наша семья не разрушилась бы. Мама была бы счастливее с любовью всей своей жизни.

Это была моя вина. Так я себе говорила.

А потом я твердила себе, что если все будет достаточно плохо — еслимне будет достаточно плохо, — он вернется домой. Он меня исцелит. Ничего из этого не произошло. И тогда на смену пришла злость.

Я делала это ради внимания, да. Но еще и потому, что хотела контролировать обстоятельства, которые контролировать была не в силах.