Я киваю в такт его словам, потому что не доверяю себе и боюсь ляпнуть какую-нибудь глупость. Мне нужно убраться с этого дивана, если я хочу думать о чем-то, кроме Мэддокса из сна, трахающего меня на нем.

— Большая часть фильма то и дело транслирует темы чистоты и непорочности, однако убийство сопряжено с огромным количеством неоправданного кровопролития.

Он смотрит на меня, ожидая ответа.

— Он ведь душит его, — заикаюсь я.

Я звучу так глупо. Это едва ли можно назвать полноценным предложением.

Убийца на самом деле не душит его. Это скорее паршивый захват головы, который не привел ни к чему, кроме физического сопротивления жертвы.

— Вы называете это удушением? — тихо произносит Мэддокс.

Его взгляд прикован к моим губам.

Нет, к шее.

Температура поднимается слишком быстро, она обжигает мою кожу, и я снова оказываюсь там, под ним в своих снах, наблюдая за его толчками. Настоящий Мэддокс сидит прямо передо мной, и он тоже смотрит на меня так, словно любая мысль в его голове порочнее предыдущей, и он решает, стоит ли воплотить в жизнь каждую из них до единой.

В груди все сжимается, когда его глаза темнеют, будто внутренний зверь выиграл битву и заметил свою добычу.

— Откиньтесь назад.

Требование застает меня врасплох.

Рационально я понимаю, что я независимая женщина и должна дать отпор мужчине, думающему, что он может мной командовать. Иррационально же я хочу знать, почему он расстегивает пуговицы на манжетах своих рукавов.

Послушание никогда не было моей сильной стороной. С подчинением авторитетам дела обстоят еще хуже. И все же я смачиваю нижнюю губу и нерешительно откладываю в сторону блокнот и подушку. Мой взгляд прикован к нему, я ловлю каждое его движение. Он делает то же самое.

Каждое подергивание сухожилия. Скольжение шелкового платья по моей коже. Падение волос на плечо. Он видит абсолютно все.

Поднявшись с кресла, он крадущейся походкой приближается и останавливается прямо надо мной.

— Вы знаете, каково это — когда вас душат, мисс Синага?

От напряжения, нарастающего внутри, становится трудно дышать. Я один раз качаю головой.

Он тихонько хмыкает, о чем-то размышляя. Затем медленно, неторопливо, убеждаясь, что я смотрю, закатывает рукава до локтей. Каждое движение точное. Намеренное. Складка за складкой, он продолжает, пока я не начинаю видеть, как при каждом движении перекатываются мышцы на его предплечьях.

Желание разгорается внизу живота, требуя близости. Сквозь шелковое платье я чувствую, как затвердели соски под лифчиком, не способным скрыть, насколько сильно этот мужчина на меня влияет.

Мэддокс это видит. Я знаю, что видит, потому что он перестает закатывать рукав, уставившись на то, как вздымается и опускается моя грудь. Его ноздри раздуваются.

О, это плохо.

Но я не хочу его останавливать.

Томным движением он продвигает колено между моих ног, перенося вес на край дивана. Он подается выше, пока не оказывается в считанных дюймах от самого сокровенного места между моих бедер, заставляя меня раздвинуть ноги еще шире.

Я вцепляюсь в подлокотник, чтобы удержать себя и не сократить дистанцию. Если он пододвинется еще ближе, то почувствует, насколько я промокла.

Осторожно, давая мне шанс сбежать куда подальше, Мэддокс кладет одну руку на подголовник позади меня, а другую опускает на мою шею. Один за другим его пальцы обхватывают мое горло, запрокидывая голову назад, так что у меня не остается другого выбора, кроме как тонуть в его облике.

Я вздрагиваю под ним и хватаюсь за руку, удерживающую меня. Моя хватка длится всего секунду, после чего рука безвольно опускается в бок. Я всем сердцем верю: если бы сказала ему остановиться, он бы остановился. Поэтому, когда он сжимает пальцы, я остаюсь на месте.

Его зеленые глаза вспыхивают, темнея до глубокого изумрудного оттенка, а затем зрачки полностью расширяются, когда мои губы приоткрываются.

— В этом деле есть свое искусство. Если надавить на переднюю часть шеи слишком сильно, я просто перекрою вам трахею. — Его голос звучит глухо. Почти хрип. Он переносит ладонь, чтобы равномерно распределить давление вокруг моего горла. — Если прижму по бокам, вы все еще сможете дышать. — Он наклоняет голову, и его горячее дыхание обжигает мою теплую кожу. — Каждым своим вдохом вы обязанымне . Если я захочу, чтобы вы перестали дышать, — он сжимает пальцы сильнее, — вы перестанете.

Я пытаюсь вдохнуть, но его пальцы сжимаются, и весь мир сужается до ощущения его кожи на моем горле. Тьма, которую я чуяла в глубине его души, выбирается наружу, чтобы поиграть с моей, и они слишком хорошо ладят друг с другом.

Колено Мэддокса между моих ног пододвигается опасно близко, и в момент абсолютной слабости я подаюсь бедрами вперед, навстречу ему. Остатки моего воздуха выходят со свистом вместе с сильной дрожью в то самое мгновение, когда мы соприкасаемся.