Знаете что? Пусть спят друг с другом. Это не мое дело. Они оба взрослые люди и могут делать все, что хотят. Если они после этого будут вместе, что ж, совет да любовь. Я обязательно прослежу за их дурацкими свадебными фотками и раздражающе красивыми детьми, которых они могли бы нарожать.

— Что это такое?

Голос Мэддокса заставляет меня оторваться от компьютера. Половина группы таращится на нашего профессора, награждающего уничтожающим взглядом студента, сидящего через пару мест от меня.

Парень — кажется, его зовут Коррин — замер с поднятой рукой, собираясь положить что-то в рот. Он оглядывается назад, проверяя, действительно ли именно он стал мишенью для гнева Мэддокса.

— Э-э... кешью?

Я мысленно проверяю, взяла ли я с собой шприц-тюбик с адреналином. Все в порядке, пока я их не ем. Было бы мучительно неловко, если бы у меня начался анафилактический шок посреди занятия.

— Вон отсюда.

Мои глаза округляются. Аудитория затихает, и все смотрят на Мэддокса так, будто у него выросла вторая голова.

— Что? — заикается Коррин, оглядывая аудиторию и молча умоляя кого-нибудь прийти ему на выручку.

— На моих занятиях орехи запрещены.

— С каких пор?

Вот именно. С каких пор, Мэддокс?

Парень рядом со мной на прошлой неделе щелкал фисташки, и никто глазом не моргнул. Вообще, не думаю, что в этом университете есть хоть одна группа с запретом на орехи.

Шоу медленно откладывает карандаш.

— Ты ставишь мои слова под сомнение?

— Э-э... Да... То есть нет.Нет . Я, гм...

—Вон .

Его тон не оставляет места для дискуссий. Коррин спешно сгребает свои вещи, пока все остальные коллективно пытаются избежать зрительного контакта как с ним, так и с Мэддоксом. Когда за Коррином щелкает дверь, напряжение в аудитории становится осязаемым в гробовой тишине.

Глаза Шоу сталкиваются с моими на одну долгую секунду, а затем он опять утыкается в свой блокнот. Это не похоже на ярость, к которой я привыкла, или на ревность, что вчера имела глупость себе вообразить.

Нет, в этот раз у меня кружится голова, а мозг проделывает целый комплекс ментальной гимнастики, чтобы оправдать собственничество, промелькнувшее в глубине его плющево-зеленых глаз.

Смысл происходящего бьет меня под дых.

Он сделал это для меня.

Мне плевать, насколько ошибочно мое предположение и насколько я безумна, раз позволяю подобной мысли задерживаться в голове, — бабочки в моем животе просто взлетают до небес.

Румянец заливает мои щеки, и я заставляю себя сосредоточиться на экране компьютера. Я не настолько особенная, чтобы из-за меня вводили всеобщие правила. И не настолько важна, чтобы из-за меня вышвыривали человека с занятия. Это не жалость к себе, а голый факт. Мне далеко до по-настоящему хороших людей, да и до совершенства тоже.

Я позволю себе этот миг, а потом вернусь домой и буду кричать в подушку из-за того, что так сильно витаю в облаках, полагая, что человеку вроде Мэддокса Шоу может быть не плевать.

От одной мысли о том, что после всего этого мне придется остаться с ним в кабинете один на один, мои пальцы начинают дрожать на компьютерной мыши. Насколько мне известно, он никогда не предлагал другим студентам встретиться после занятий.

Возьми себя в руки, Рейна.

Мне нужно перестать искать во всем скрытый смысл. Вероятно, это из уважения к моей маме — то есть опять же не имеет ко мне никакого отношения. Чаще всего именно так все и бывает.

Мои вещи оказываются в сумке, а компьютер выключен еще до того, как Шоу дает добро собираться и уходить. Я не смею посмотреть в его сторону и сразу мчусь в ближайший туалет.

Плеснув водой на лицо и шею, я крепко зажмуриваюсь. Мне нужно прийти в себя, подышать свежим воздухом или вроде того после всех тех мыслей о Мэддоксе, что лезут мне в голову.

Следующий час я провожу в библиотеке, пытаясь проанализировать последнее убийство, информацию о котором мне скинул Лоуренс. Но мой предательский разум то и дело возвращается к Мэддоксу. К тому, как он на меня смотрел. К теплу его тела. К словам, которые он шептал мне на ухо в моем сне.

Будь хорошей девочкой, раздвинь для меня ножки.

Выдохнув, я устраиваюсь поудобнее на стуле и оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не смотрит. В паре столов от меня сидит один-единственный студент, а еще одна девушка прохаживается неподалеку, разглядывая книги в кожаных переплетах на полках. Темные деревянные половицы издают едва заметный скрип при ее шагах. Их звук кажется почти таким же громким, как стук по клавиатуре парня, сидящего ближе всех ко мне.

Третий этаж — самая безлюдная часть библиотеки, расположенная далеко от любых книг, имеющих отношение к учебной программе. А еще сюда поставили самые неудобные стулья. Но это мое любимое место. Скрытое от людей. Тихое. Никаких отвлекающих факторов.