Кончик ножа плавно скользит по дергающемуся горлу в сторону яремной вены, где сталь уверенно пронзает кожу и тянется вниз по грудной клетке к точке над пупком. За первым глубоким надрезом следуют второй и третий, образуя на груди четкие диагональные линии, которые эффектно пересекаются прямо над сердцем.

Недостаточно ровно.

Его тело сотрясается слишком сильно, из-за чего разрез получается неровным и рваным. Я в ярости осознаю, что всё испорчено.

Нет, я могу это обыграть. Несовершенная линия на нечистой душе станет отличной метафорой. Нужно просто доверять процессу и позволить искусству вести меня дальше.

Черт.

Черт!

Я медленно выпрямляюсь во весь рост и с нескрываемым отвращением принимаюсь изучать поистине жалкий результат своих трудов. Перед моими глазами предстает не величественный монумент страдания, а какое-то нелепое и бессмысленное нагромождение плоти. Я ощущаю жгучее нежелание того, чтобы полиция когда-либо обнаружила это позорище. На сегодняшний день это определенно мой самый неудачный и безвкусный опыт лишения жизни.

В моем профессиональном наборе аккуратными рядами лежат блестящие оцинкованные гвозди, однако я чувствую, что у меня попросту нет физических сил прибивать его веки в открытом положении. Тщательно подготовленная бетонная смесь, которую я планировал методично залить в его ушную раковину, теперь тоже кажется бессмысленной тратой ресурсов и пойдет прахом вместе с остатками моего первоначального замысла.

Какой смысл продолжать? Гнев, тяжелый и обжигающий, закипает во мне с каждой секундой, пока я продолжаю сверлить взглядом это жалкое зрелище, которое я посмел назвать «искусством».

Потерял хватку.

Чертовски потерял хватку.

Я резко хватаю тяжелую лампу, стоявшую под рукой, и с силой швыряю её в другой конец комнаты. Снаряд с грохотом врезается в стену, и пространство мгновенно погружается в непроницаемую, милосердную тьму. Теперь густой мрак надежно скрывает от меня это убожество, избавляя от необходимости лицезреть вопиющие свидетельства собственного провала и бессилия.

Я собирался назвать этот шедевр «Правилом трех», но работа слишком бездарна и позорна, чтобы носить даже самое скромное имя. Я чувствую себя жалким подобием творца, никчемным ремесленником, чьи руки не сумели воплотить грандиозность замысла.

Мои пальцы мертвой хваткой вцепляются в любые подвернувшиеся предметы: пустые пивные бутылки, тяжелые столы, стулья — ничто не может избежать моей разрушительной хватки, пока Мэтью судорожно ловит свой последний, хриплый вздох. Мебель и элементы декора разлетаются по углам комнаты, превращаясь в хаотичное месиво из щепок и осколков. Я не прекращаю этот безумный погром, пока ярость, бурлящая в моих жилах раскаленным свинцом, не начинает подкашивать мне ноги. Только когда силы окончательно покидают меня, я отступаю на шаг, чтобы тяжело дыша окинуть взглядом масштаб сотворенного мной хаоса.

Теперь я знаю, как должна называться эта ночь.

В хаосе, где первоначальный план был принесен в жертву случайности и моей собственной ярости, родилось новое, куда более честное определение того, что здесь произошло.

«Конец эпохи.»

Глава 6

Рейна

День выдался беспросветно мрачным, из тех, что не сулят ничего, кроме нарастающей к вечеру тоски. Пальто казалось не плотнее бумажного листа — промозглый холод без труда преодолевал преграду ткани, вгрызаясь в кости, а отчаянная попытка согреться быстрым шагом по пути к метро приносила обратный эффект и ледяной воздух обжигал легкие еще сильнее.

В вагоне стало немного легче. Оцепенение в кончиках пальцев не проходило, мешая уверенно сжать ручку, чтобы запечатлеть обрывки мыслей в блокноте перед следующей лекцией. Мои записи выглядели как неровные каракули, но суть их была предельно ясна.

Я знала наверняка, что это дело рук Тени.

Каждая метка на коже несчастного выглядела пугающе осмысленной. Продольные надрезы, рассекающие тело, напоминали работу искусного мастера, который с фанатичной точностью вымерял каждый миллиметр, стремясь к безупречной симметрии. А этот отсутствующий безымянный палец? Тонкий намек на супружескую неверность или нечто более зловещее? К чему были эти затупленные ножи, вогнанные в запястья? Возможно, чтобы не просто убить, а растоптать остатки воли, превращая последние минуты жертвы в чистый, концентрированный ужас.

Тень Беклина всегда был одержим деталями своих инсталляций, но при всей сложности декораций центром его извращенного миравсегда оставался Человек. Он не прощал небрежности: ни в хаотичном на первый взгляд расположении подушек, ни в том, под каким углом был сложен забытый на кресле плед. Даже объем воды, застывшей в стакане на прикроватной тумбе, имел свое значение в этой симфонии смерти.