Приложив определенные усилия, я всё же могу воскресить в памяти крупицы детства, где мать проявляла хоть какое-то подобие инстинктов. Первое время в крахе нашей семьи я винил Роланда, пока мать просто пыталась выжить, изредка вспоминая о необходимости кормить ребенка трижды в день. В одном из таких туманных воспоминаний она даже улыбается мне, но с каждым разом её безжизненные глаза становились всё холоднее, пока отец методично вырывал из неё кусок за куском.

С появлением Спенсера она окончательно перестала быть жертвой, сама превратившись в часть того яда, что отравлял нашу фамилию. В тот момент я осознал, что кто-то обязан уберечь брата от подобной участи, ведь в сомнительном статусе выжившего на самом деле нет абсолютно ничего почетного.

— Вы должны узнавать друг друга и налаживать связи, чтобы укрепить наши дома, — мать повторяла заезженную пластинку, которую я выучил наизусть. Это не её слова, а отцовские. Аннабель Шоу не имела собственного мнения с того дня, как вышла замуж. — Если не начнешь прилагать усилия, никто в Ордене не поверит в ваш брак.

Я закатил глаза, а Спенсер захихикал над моими страданиями. Засранец не понимает, что я согласился жениться на подруге его семьи только ради него.

— Повторяю: любой, у кого есть хотя бы пара извилин, понимает, что мы друг другу безразличны.

Каждому члену Ордена известно, что мой отец занимает почетное место среди шести Верховных святых нью-йоркской фракции. Роланд перевез нашу семью в Штаты ради призрачного шанса подняться выше по иерархической лестнице, ведь он всегда был одержим жаждой власти. Этот переезд стал для него единственной возможностью занять свое место за столом совета, без которого он остался бы всего лишь медикусом — как и я сейчас. Это положение находится далеко не на самой вершине, но всё же достаточно высоко, чтобы под тобой и над тобой оставалось ровно по две ступени.

К глубочайшей досаде Спенсера, в иерархии Ордена он, по сути, остается пустым местом. Хотя его и приняли автоматически на правах сына Верховного святого, статус студента неизбежно ограничивает его положением неофита, находящегося в самом низу этой беспощадной пищевой цепочки.

Дом Шоу вошел в совет пятнадцать лет назад, и, как и остальные пять святых, Роланд метит в кресло Великого магистра, чтобы безраздельно править Орденом. Именно в этом кроется причина, по которой мой отец и отец Эбигейл сочли гениальной идеей связать нас узами брака. В их представлении союз детей двух Верховных святых — расклад поистине идеальный, гарантирующий укрепление власти и нерушимость позиций обеих семей в иерархии Ордена.

Верховные святые и Магистр не остановятся ни перед чем, чтобы убедить остальных аколитов в незыблемой силе своего дома и праве на решающий голос в следующем пятилетнем цикле. В их понимании Шоу и Дорнмонты, выступившие единым фронтом, гарантируют себе не просто место за столом совета, но и безраздельное право и дальше править этим миром так, как им вздумается.

Вот почему любой человек, ребенок или даже собака были бы счастливы сидеть в неофитах, доедая крошки, которые сбрасывают сверху. Быть аколитом — значит прикоснуться к власти и оставить след в истории, к лучшему или к худшему.

В этой вселенной не существует разделения властей. Есть четыре ветви: законодательная, исполнительная, судебная и Орден Священного Улья. И только одна из них имеет реальный вес.

Такие люди, как мой отец, никогда не согласятся на роль второго плана, признавая лишь блеск короны и абсолютную власть. Ради достижения этой цели он без малейших колебаний использует обоих сыновей в качестве разменной монеты на грядущих перевыборах, не считаясь ни с нашими жизнями, ни с нашими желаниями.

Меня не перестает поражать, что тайное общество с четырехсотлетней историей, промышляющее махинациями на выборах, играет в демократию. Впрочем, коррумпирована она до мозга костей.

Спенсер с вызывающе самодовольным видом откинулся на спинку дивана, и я поймал себя на мысли, что окончательно перестал просить его проявлять хоть каплю уважения к моей мебели.

— Мне нужно напоминать тебе об условиях нашего уговора, Мэддокс? — в голосе матери просквозило торжество.

Я почувствовал, как всё мое тело мгновенно отозвалось нарастающим напряжением, а мышцы каменели в предчувствии неизбежного столкновения.

— Не нужно.

В этом Богом забытом мире абсолютно всё завязано на контрактах, превращая жизнь в бесконечную череду обязательств, где единственным местом для подлинного самовыражения всегда оставался холст. По крайней мере, так было раньше, до того как я начал сомневаться в каждом нанесенном мазке. Всё, что прежде дарило мне хотя бы призрачную иллюзию контроля, теперь неумолимо утекает сквозь пальцы, и я совершенно не представляю, как вернуть себе эту утраченную почву под ногами.

— Что за договоренность? — одними губами переспрашивает Спенсер.