Шепард намеренно медлит, смакуя напиток, после чего произносит:

— Мэтью Коллинз.

Я намеренно выдерживаю паузу, позволяя секундам медленно течь в воцарившейся тишине. Сначала одной, затем второй, пока тиканье невидимых часов не превращается в осязаемое напряжение между нами.

— Это «сильно» сужает круг поиска.

Я кожей чувствую исходящее от него раздражение, но мне плевать. Побыв его мальчиком на побегушках —прошу прощения, протеже — с четырнадцати лет, я перестал находить работу на него вдохновляющей.

Я лучший ученик Шепарда. И если он вызвал именно меня, значит, этот некий Мэтью умудрился разозлить Орден по-настоящему.

Любой аколит лишит человека жизни, если приказ поступит от кого-то столь высокопоставленного, как Шепард. Но, как говорится, если платишь арахисом, работать на тебя будут только обезьяны. Хотите кровавый бардак — пошлите неофита. Хотите просто выполнить задачу — зовите паладина, за идеальным результатом обращайтесь к медикусу. Но если ваша цель — отправить послание, тогда присылайтеменя .

О моем ремесле осведомлены только избранные, но я в совершенстве овладел искусством расставлять в своей работе такие акценты, которые невозможно игнорировать. Именно это редкое умение превращать финал чужой жизни в недвусмысленное послание позволило мне столь стремительно подняться по ступеням иерархии Ордена.

Совсем немногим известно имя истинного «бугимена» Ордена. Для всех остальных я просто сын Роланда, который балуется красками и глиной. Внутри сообщества ходят слухи, что я проходил обучение у Шепарда, но доказательств тому нет.

У Шепарда достаточно исполнителей для грязной работы, однако моя болезненная тяга ко всему макабрическому сделала меня прирожденным охотником. Эту черту Шепард разглядел во мне раньше остальных.

Он познакомил меня со смертью, а я уже самостоятельно осознал, что её можно превратить в искусство, в форму самовыражения, созданную исключительно ради моего удовольствия. Выбираю ли я жертв сам, потому что их глаза напоминают мне глаза отца — жестоких людей, не ведающих добра, — или иду по следу, указанному Шепардом, я вижу в смерти возможность. Шанс освободиться от осуждения и экспериментировать так, как мне того захочется.

Черная флешка с тихим стуком падает к моим ногам. Мгновение спустя раздается скрежет стула о деревянный пол, и колокольчик над дверью возвещает об уходе гостя.

Оставив оплаченный заказ нетронутым, я прячу накопитель в карман и выхожу на улицу, чувствуя, как по венам разливается знакомое, лихорадочное возбуждение. Тот факт, что мне открыли доступ к их прегрешениям, означает лишь одно: ограничения сняты, и теперь я наконец волен творить без оглядки на чужую волю.

Не хватает видения?Глубины понимания?

Если бы они только знали.

— В человеческой кисти двадцать семь костей. Ты хоть представляешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы научиться ломать каждую из них?

Слезы, пятнающие щеки Мэтью, не вызывают у меня сочувствия. Разве он остановился, когда его жена кричала и молила о пощаде? Разве он сжалился, когда она молила Бога о спасении? Нет, он не прекратил, пока её челюсть не хрустнула под его кулаками.

Мой отец считал кулачный бой уделом плебеев и варваров, оберегая свою кожу от любого прямого столкновения. Когда наступал мой черед усваивать уроки, в ход шли инструменты, избавлявшие его от необходимости пачкать руки, в то время как матери хватало и хлёсткой пощечины, на которую он великодушно не жалел сил.

Досье Шепарда красочно описывало, насколько Мэтью заслуживает страданий. Его смерть станет отличной арт-инсталляцией для полиции.

Если бы только на его месте был Роланд.

— Пожалуйста, — крупные сгустки соплей стекают по его носу, портя мне весь творческий процесс. — Мне жаль.

Они всегда так говорят.«Жаль» . Не припомню, чтобы это слово хоть раз слетало с губ моего отца. Сомневаюсь, что он опустится до этого, даже когда смерть постучит в его дверь.

Обычно я понятия не имею, о чем именно они сожалеют. Какие бы обиды ни держал на них Орден, это всегда остается за рамками досье, если только Шепард не велит мне проявить фантазию с теми, чьи тяжкие грехи требуют искупления — с теми субъектами, которых я бы выбрал сам. С мужчинами, что охотятся на собственную семью.

Любое убийство, санкционированное Шепардом, означает мою полную безнаказанность. Если только я не выбрал жертву сам, единственный вопрос, который меня обычно занимает — стоит ли маскировать всё под несчастный случай.

Орден никогда бы не стал интересоваться домашними дрязгами обычных граждан. Раз этот Мэтью не из наших рядов, значит, содеянное им было достаточно скверным, чтобы удостоитьсямоего внимания.

Тот первый раз, когда Шепард подтолкнул меня к цели, вложил досье в руку и произнес: «Выпусти всё наружу», — стал монументальной вехой в моем отрочестве. Я наконец вкусил настоящую, ничем не ограниченную свободу. Любого девятнадцатилетнего парня это бы изменило.