— Думала, ты придешь не раньше завтрашнего дня. Знаешь, я ведь даже не её искала. Забавно, как это работает, правда? Разбирала архивы и надо же, вот она. Ты не поверишь, где я её нашла, — тараторит она с резким южным акцентом, хлопая ящиками. — Она была спрятана под стопкой совершенно посторонних книг. Придется серьезно поговорить с Тимом, потому что лежала она вообще не в том отделе. Они же даже тематически не пересекаются... А, вот она.

Она кряхтит и медленно наклоняется. С натужным оханьем и сухим неприятным хрустом в суставах она выуживает массивный пыльный том с самой нижней полки. После этого едва ли не с хрипом выталкивает тяжелую книгу в мою сторону.

— Выносить из библиотеки нельзя, — она плюхается обратно в кресло. — Но можешь сидеть с ней сколько угодно.

Вцепившись в книгу влажными ладонями, я тихо благодарю её и поспешно направляюсь к столу у дальней стены. Мне необходимо оказаться как можно дальше от случайных прохожих и любопытных глаз, чтобы в этой уединенной тишине остаться один на один со своей находкой.

Тяжелый кожаный переплет с глухим стуком ударяется о поверхность стола. В этом реестре в строгом алфавитном порядке выстроены имена всех студентов, покинувших стены Крессвелла в тот год. На пожелтевших страницах зафиксированы их специальности, точные сроки обучения и даже будущие места работы. Сью всегда подчеркивает, что такие подробные записи велись исключительно ради сухой статистики и внутренней отчетности университета.

Отец изучал бизнес, но я понятия не имею, куда он отправился потом.

Еле уловимый аромат старой бумаги поднимается от пожелтевших страниц, пока я методично перелистываю их одну за другой. Я внимательно проверяю каждую строчку, боясь пропустить фамилию Талбот, если она вдруг по ошибке затесалась не в тот раздел.

Внезапно волоски на затылке встают дыбом. Я замираю на месте, затаив дыхание и мучительно ожидая, когда это липкое чувство пройдет. Ощущение чужого пристального взгляда кажется почти физическим, оно буквально въедается в кожу, заставляя меня резко обернуться. Краем глаза я успеваю уловить мимолетное движение, но оно растворяется в тенях прежде, чем я успеваю рассмотреть хоть что-то конкретное.

Пустое пространство за спиной кажется насмешкой. Или угрозой.

У меня паранойя.

Странное покалывание в затылке не проходит, когда я медленно возвращаюсь к изучению книги. Тревога только нарастает и становится почти невыносимой в тот момент, когда я добираюсь до самого конца списка. Я закрываю последний разворот, так и не встретив среди выпускников никого по имени Ричард Талбот.

Я дважды перепроверяю каждую страницу, а затем листаю в самое начало, чтобы посмотреть в третий раз. Только тогда я замечаю символ, едва заметно вытисненный в нижнем углу. Тиснение настолько тонкое, что в приглушенном свете библиотеки оно кажется случайной неровностью бумаги.

Сначала это кажется полнейшей бессмыслицей. Всего лишь соты, отпечатанные на форзаце. Какое-то смутное, уловимое узнавание мелькает на периферии сознания. Однако чем дольше я вглядываюсь в узор, тем сильнее неприятный холодный ком сжимает желудок. Это чувство невозможно игнорировать, оно прорастает внутри, превращая простое любопытство в липкую тревогу. Я ведь просто накручиваю себя, да?

Я лихорадочно отыскиваю в сумке телефон и открываю ту самую фотографию отца в комнате с шестигранным потолком. Взгляд мечется между экраном и раскрытой книгой. Снова и снова. Я сверяю каждую линию, каждый изгиб, пока внутри не остается ни тени сомнения, что этот реестр каким-то образом неразрывно связан с моим отцом. Это не может быть просто совпадением, потому что слишком много случайных деталей складываются в одну пугающе четкую картину.

Я глубоко ошибалась насчет того фото. Это не просто причудливый дизайн потолка. Это пчелиный улей, запечатленный с пугающей точностью.

Я медленно обвожу пальцем пчелу, застывшую в центре сот. Официальный логотип университета представляет собой скучный старый гребень, лишенный всякого изящества. Это изображение не имеет с ним ничего общего. Есть ли такой штамп в других книгах выпускников?

Я поднимаюсь на ватных ногах и затравленно оглядываюсь по сторонам. Ощущение, что за мной следят, не просто не исчезает — оно становится почти осязаемым, словно чье-то тяжелое дыхание касается моего затылка. Судорожно проглотив вставший в горле комок, я хватаю первую попавшуюся под руку книгу выпускников.

Символа нет.

Одну за другой я проверяю книги за пятьдесят лет.

Ничего .

Этого просто не может быть. Я физически не могла успеть проверить уже пятьдесят штук. Нахмурившись, я возвращаюсь к полке, чтобы методично пересчитать их все.

Некоторых годов не хватает. Как я не заметила этого раньше?