Жаль, нет никакого катарсического способа уничтожить холст, не прибегая к ножу или швырянию красок, как капризный ребенок. А то ведь какой-нибудь критик обязательно выпрыгнет из вентиляции, чтобы препарировать мой смысл и посыл.

Они скажут, что я творческий гений с глазом-алмазом. Заявят, что я возрождаю искусство своими экспериментами со стилями. И в ту же секунду добавят, что я оторван от реальности, что все мои работы — из одной и той же тревожной жилы, и что мой золотой век прошел. Что мне не хватает видения.

Но самое оскорбительное утверждение это то, что я потерял музу и что «эпоха Шоу подошла к концу».

Какая чушь.

Моя муза — каждый мужчина, умирающий от моих рук. Они покидают этот мир, подчиняясь моей воле. Это единственный момент, когда они становятся хоть каплей похожи на нечто прекрасное. Искусство порождает искусство.

И всё же оно ускользает от меня с каждым днем, пока я превращаюсь в цепного пса своего отца. Раньше творчество помогало распутать узлы, державшие меня в узде. Теперь я не знаю, что осталось под этими путами.

Я сверлил тяжелым взглядом полотно, где человеческий скелет причудливо сливался с коровьим, воплощая саму суть задуманной мной метафоры. В этой работе я зашел за грань дозволенного, дополнив текстуру холста газетными вырезками с репортажами о совершенных мной убийствах.

«Не хватает видения».

Гребаные ублюдки.

Картина «Падший ангел» в галерее Крессвелла должна была доказать, что Мэддокс Шоу всё еще здесь. На неё меня вдохновил один богатей с Уолл-стрит, который столкнул свою беременную жену с лестницы, убив и её, и ребенка. Татьяна погибла, а полиция и пальцем не пошевелила. Теперь он мертв, а его перетертые виниры вкраплены в золотую филигрань и украшения на картине.

Я свершил правосудие, а в ответ какая-то студентка читаетмне нотации о живописи?

Мало того что меня заставили вести курс у киношников, так еще и Лувр не хочет продлевать аренду двух моих картин.

Орден заставил меня потратить дни на поиски замены Брэдфорду, пока тот огребает за то, что разозлил тайное общество. В итоге Шепард решил, что я — подходящая и свободная кандидатура, учитывая мою недавнюю работу о симбиозе кино и изящных искусств. А когда Шепард говорит «прыгай», ты прыгаешь, иначе он переломает тебе ноги.

Подтирать за Брэдфордом не было бы проблемой, если бы не мои собственные занятия и предстоящая выставка, для которой нет ни одной готовой работы.

После всей этой канители я зашел в галерею проверить картину и наткнулся на девчонку, застывшую перед моим холстом минут на пять — не меньше.

В тот момент меня осенило, что идеальное отвлечение может явиться в образе длинных волос, соблазнительных бедер и ног, которые до безумия красиво смотрелись бы у меня на плечах. Но стоило ей открыть рот, как она повторила извечные придирки критиков, разве что сделала это куда более прямолинейно и методично.

Я вернулся туда после того, как в ярости вылетел вон, готовый по пунктам расписать, почему субъективность важнее любых претензий на близость, — но она заставила меня осечься.

Она всё еще была там и, не отрываясь, смотрела на «Падшего ангела», как завороженная.

Наблюдая за ней, я видел, как глубоко она погружена в свои мысли, словно на моих глазах пыталась препарировать и впитать саму суть полотна. В её взгляде не было ни капли ненависти или того надменного презрения, с которым обычно смотрят на работу, признанную второсортной.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как кто-то смотрел на мои работы с подобным трепетом, — но именно это я сейчас читал в её глазах.

Её появление в аудитории заставило меня всерьез поверить, что судьба наконец нашла способ покарать меня за все совершенные преступления. Эта лекция далась мне тяжелее любой другой, и вовсе не из-за сложности материала, который я при желании прочел бы и с закрытыми глазами, — а из-за непреодолимого искушения разглядывать загадку, уже дважды лишившую меня дара речи. Она казалась мне одновременно магнетической и невыносимо раздражающей, поэтому мое разочарование в конце пары, когда она ушла в полном молчании, было почти осязаемым.

Уму непостижимо, как сильно меня задело её исчезновение после звонка, ведь я до последнего надеялся на очередную перепалку. В глубине души я отчаянно ждал, что она поднимет руку для спора, подарив мне хотя бы малейший повод вновь услышать этот хрипловатый голос и попытаться поставить её на место.

Неужели я докатился до того, что ловлю кайф от студентки, презирающей меня?

С тихим ругательством я швырнул в воду кисть, сделанную из волос моей жертвы, и устало откинулся в кресле, сдвинув очки на лоб и принявшись массировать переносицу. Из угла на меня издевательски взирали распечатки натюрмортов Марии ван Остервейк и других художниц той эпохи, подтверждая правоту Рейны.