Я навел справки сразу после лекции и теперь понимал, что мне стоило попридержать язык, ведь я и представить не мог её связи с Морали Синагой. Руку этой женщины я когда-то жал, а её работами искренне восхищался, и теперь мне было предельно ясно, что за подобный тон в общении с дочерью её мать с огромным удовольствием кастрировала бы меня живьем.

Мои пальцы сжались до белизны в костяшках, пока я с нескрываемой яростью сверлил взглядом холст, над которым безуспешно бился с того самого дня, как Рейна велела мне стараться лучше.

Это был очередной крах, и теперь я отчетливо видел то самое понимание, о котором она говорила, чувствуя жгучий стыд за то, что годами не замечал подобных нюансов. Понадобилась всего одна студентка кинофакультета с её хлестким замечанием о том, что я пишу как типичный мужчина, чтобы я наконец разглядел изъяны во всём, что когда-либо создал.

Горькая правда заключалась в том, что все, кто годами превозносил мои работы как шедевры, — глубоко ошибались.

Мои безрадостные раздумья прервал стон Спенсера, и я нехотя вскинул бровь, наблюдая за тем, как брат с мученическим выражением лица срывает с себя наушники.

— Это мать.

Господи, дай мне сил.

У наших родителей явно развито какое-то извращенное шестое чувство: они всегда безошибочно выбирают момент, когда мы максимально раздавлены, чтобы нанести удар побольнее. Вчера я позволил себе роскошь проигнорировать восемь звонков родительницы, сегодня утром добавил к ним еще пять, но в глубине души понимал, что это лишь вопрос времени. Рано или поздно она должна была сменить тактику и найти способ пробиться сквозь мою оборону.

Спенсер скептически посмотрел на меня, положил телефон на кофейный столик и нажал на проклятую зеленую кнопку принятия вызова.

— Ты с братом, — констатировала она. — Передай ему трубку.

В трубке не прозвучало ни привычного приветствия, ни дежурного вопроса о делах её второго сына. Аннабель Шоу всегда оставалась женщиной немногословной, свято веря в принципы минимального воспитания, и на моей коже до сих пор отчетливо видны свидетельства этой её приверженности.

— Мать, — протянул я, оттягивая ворот водолазки от горла, пока боль простреливала спину.

— Ты меня игнорируешь.

— Неужели? А я и не заметил.

— Ты также игнорируешь свою жену.

Оба действия намеренные.

— Она мне не жена.

В какой-то иной, призрачной вселенной, где я действительно получаю всё, что хочу, никакой невесты не существовало бы. Эбигейл Дорнмонт едва способна выносить мое присутствие в одной комнате, и это чувство абсолютно взаимно, поэтому мы даже не утруждаем себя попытками изобразить подобие близости.

Наши редкие встречи ограничиваются дежурными фразами о погоде или бесконечными рассказами о том, как она проводит каждое второе лето на Багамах, превращая наше общение в скучную и предсказуемую формальность.

Не имея привычки строить пустые догадки, я всё же полагаю, что моё специфическое увлечение убийствами оставляет в её душе крайне неприятный осадок. Вероятно, именно поэтому она так откровенно опасается сокращать дистанцию или всерьез переживает, что наше случайное знакомство с её очередным кавалером закончится для последнего в морге.

Подозреваю, что Эбигейл посвящена в мои дела только потому, что родители сочли нужным предостеречь её, ведь мои «внеклассные занятия» остаются строжайшей тайной для всех, кроме Верховного святого и Великого магистра. Все прочие посвященные уже давно мертвы, и этот секрет я продолжаю хранить в глубочайшей тайне даже от собственного брата, оберегая его от тьмы, в которой живу.

Разумеется, у меня нет ни малейшего намерения её убивать, в чем я со всей серьезностью заверил её еще четыре года назад. Сделав это дважды, я более не вижу ни малейшего смысла возвращаться к этой теме и повторяться.

— Тебя видели без кольца, — сказала мать.

Обрученные мужчины нашего тайного общества обязаны носить кольцо, ведь Орден до безумия помешан на символизме, а моя помолвка в нынешних реалиях не более, чем выверенный политический ход.

— Я его потерял.

Иными словами, я просто отдал кольцо первой встречной бездомной женщине, предоставив ей полную свободу заложить его в ближайший ломбард.

— В третий раз?

— В четвертый. — Одно я сжег, другое закопал, когда лепил скульптуру, третье выкинул в реку, четвертое случайно выронил на улице. — Было бы прискорбно испачкать краской предмет, имеющий такое глубокое значение.

Я почти физически ощущал, как она скрежещет зубами на том конце провода, и был уверен, что её пластическому хирургу подобные проявления эмоций придутся не по вкусу. Чем больше средств этой женщине приходится тратить на восстановление своих бессмысленных побрякушек, тем лучше для моего душевного равновесия.

Пусть это и не способно в полной мере компенсировать её былое безразличие, но возможность доставлять ей неудобства стала для меня одним из немногих доступных удовольствий в эти серые дни.