Трудно поверить, что падение с небес привело его сюда, на место зама Брэдфорда. Впрочем, выбор понятен: Шоу вел много теоретических курсов и написал несколько работ об истории и модернизации искусства через кино, фотографию и 3D-печать. Мама говорила, что три года назад он устроил фотовыставку с трупами и скелетами всех видов, шокировавмногих критиков. Полагаю, это дает ему право вести курс, даже если его основные инструменты это краски и глина.

Шоу откашлялся и представился аудитории. Уверена, большинство студентов и понятия не имеют, кто он такой, не считая того факта, что ему место на обложке Vogue. Любой искусствовед знает его имя. Но киношники? Боже, конечно нет.

— Профессор Брэдфорд неудачно упал и сейчас не в состоянии преподавать. Спешу заверить что он жив, но чувствует себя, мягко говоря, неважно, — Шоу посмотрел на меня, и я из последних сил постаралась не сверлить его ответным взглядом. — В обозримом будущем этот курс буду вести я.

Девушка рядом со мной победно вскинула кулак. Я еще не встречала никого, кому бы нравился Брэдфорд — ни как человек, ни как учитель. И хотя обстоятельства его отсутствия прискорбны, я была бы на седьмом небе от счастья, если бы его подменял буквально кто угодно, кроме Шоу.

Он не стал распространяться о своих заслугах. Он доказал, что идеально подходит для этой работы, в первые же пять минут.

Шоу медленно мерил шагами пространство перед аудиторией, перелистывая слайды до скриншота из фильма, который я не узнала. Половина лица героя была погружена в тень, более мягкую под глазами.

Атмосферная сцена. Драматичная. Ракурс снизу вверх, чтобы показать, что мы ничтожнее персонажа. Киноязык власти.

— О чем говорит этот кадр? — Когда никто не ответил сразу, он продолжил: — Обратите внимание на контраст, на то, как падает свет, на угол обзора. Это больше чем просто настроение. Каждый кадр о чем-то сообщает. Он рассказывает историю. В чем здесь подтекст?

Николь впереди меня подняла руку. Шоу кивнул ей.

— В том, что персонаж неоднозначен.

— Верно, — он одобрительно склонил голову, отчего у меня в животе неприятно екнуло. — Вы видите лишь половину его лица. В одном кадре зашифровано, что он наполовину миф, наполовину человек. Легендарный и непостижимый. Это мир, где мораль размыта.

Проклятье, я не считала и половины того, что он только что разложил по полочкам. Теперь, когда эти смыслы озвучены, они кажутся донельзя очевидными, и это бесит больше всего, ведь его чертовская компетентность делает его идеальным кандидатом для этого курса.

— Кто-нибудь может сказать, что олицетворяет сочетание мягкого света и нижнего ракурса?

Я взглянула на парня слева. Мы никогда не общались, но Остин всегда был рад вставить свои пять копеек, как и сейчас.

— Кадр слегка смещен относительно центра, — неужели? Шоу окончательно выбивал меня из колеи. — По сути освещение ностальгическое, так что это воспоминание.

— Да. Кадр сдвинут с той точки, где его ожидает увидеть глаз, потому что мы не в настоящем. Свет, низкий угол и смещение объекта говорят нам еще об одном: это меланхоличная власть, и она угасает.

Он замолчал, обводя аудиторию взглядом и демонстративно проигнорировав меня. Я никогда не видела столько сосредоточенных лиц ни на одной из своих лекций. Здесь было человек семьдесят, и ни одного телефона в поле зрения. Даже парень, обычно играющий в «Sims» на парах, слушал во все уши, а у девушки по другую сторону от меня зрачки, кажется, превратились в сердечки.

— Свет и ракурс существуют не для красоты. Это и есть сама история. Это не просто акт записи. Ракурс может стать тематическим приемом. Свет — это язык, и вам нужно научиться на нем говорить.

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как летит пылинка. Чем дольше он говорил, тем сильнее я напрягалась.

О да, он хорош.

Слишком хорош.

Для Брэдфорда камера — это просто камера. Для Шоу — продолжение искусства.

Страсть отчетливо проступала сквозь каждое изящно выверенное понятие, при этом обилие деталей подчеркивало глубину мысли, ничуть не затуманивая её истинную суть. Пусть он и козел высшей пробы, преподает он так, что ты впитываешь каждое слово, потому что он искренне хочет для нас лучшего.

Или, по крайней мере, для всех, кроме меня. За все два часа он ни разу не посмотрел в мою сторону.

Мне конец, если он вышвырнет меня с курса. Придется пересдавать в следующем семестре, если к тому времени вернется Брэдфорд. Если нет, я не смогу выпуститься.

Нет, нужно собраться, не высовываться и не смотреть дареному коню в зубы. Мэддокс Шоу может стать причиной, по которой этот университет внесет меня в список своих легендарных выпускников.

Пусть разносит мою работу в пух и прах. На самом деле, я даже надеюсь, что он ненавидит меня достаточно сильно, чтобы не стесняться в выражениях. Пусть вывалит все причины, по которым мой проект ужасен, — тогда я смогу научиться и заставить его в итоге мучительно искать хоть какой-то повод для придирки.

Мама сказала, что однажды я стану великой. Она была права, потому что так и будет. И Шоу поможет мне этого добиться.

Что ж, поиграем, профессор Мэддокс.

Глава 4

Мэддокс

Грохот в моей студии прервал тишину, а следом раздалось раздражающее, скрипучее: