Стоило миновать готические ворота, как шум транспорта исчез, будто университет существовал в ином измерении. Шпили неоготической библиотеки отбрасывали едва заметную тень на мостовую внутреннего двора, прорезая туман там, где должны были выситься небоскребы. Кампус походил на гигантский пазл из зданий разных эпох. Слева, за рыжеватым четырехэтажным домом викторианской эпохи, где обитали гуманитарии, виднелась галерея искусств Крессвелла.

Я видела её край прямо за стеклянным уродством, похожим на терку для сыра, которое торчало здесь как гнилой фрукт. Я называю это место своим персональным филиалом ада, все остальные — юридическим факультетом Крессвелла. Оно заменило собой неоклассическое здание из бурого камня, сгоревшее около десяти лет назад.

Мимо сновали люди: кто-то кутался поплотнее в пальто, кто-то жонглировал книгами или балансировал с холстами в руках. Кое-кто пристроился на краю фонтана, чтобы перекусить или просто поболтать.

Я опустила голову, избегая зрительного контакта. Место огромное, студентов еще больше. Здесь не принято знать всех в лицо. Но те, кто знает меня, понимают, что мне здесь не место. Из-за обстоятельств меня считают…странной . Девчонка с мертвыми родителями, которая перевелась через всю страну посреди выпускного года, чтобы снимать поехавшие видосы — как выразился один парень из киноклуба.

Масла в огонь подливало и то, что я не записывалась ни в какие сообщества или кружки. Всех, кого я знаю в Крессвелле, я знаю через Кими. Я просто её вечная спутница. Лоуренс не видел меня такой, и мне это слишком сильно нравилось.

Музыка в наушниках гремела так, что едва не шла кровь из ушей. Помогало это плохо, ведь я буквально засыпала на ходу. В довершение всех бед я запыхалась и теперь пыталась отлепить шарф от вспотевшей кожи — пришлось бежать через весь кампус на самый край восточной стороны, к викторианскому зданию, где находилось большинство лекционных залов.

Мне нужно попасть в аудиторию пораньше, чтобы заставить Брэдфорда объяснить, почему моя последняя работа заслужила лишь жалкую тройку. Обычно после лекций он не в духе, так что остается надеяться на его благосклонность, если я перехвачу его сейчас.

Музыка оборвалась, стоило мне спустить наушники на шею. В прошлый раз, когда я заявилась в них на лекцию Брэдфорда, он пригрозил конфисковать их как в какой-нибудь средней школе, только здесь стены украшала живопись, а массивные столы из красного дерева каким-то чудом пережили набеги целых поколений студентов.

Желваки на челюсти непроизвольно заходили ходуном, готовясь к общению с этим человеческим воплощением вирусной инфекции. Вот только Брэдфорд не развалился в своем кресле, поглаживая пивное брюхо. И его застоявшееся амбре не ударило в ноздри сразу у порога. Нет, в воздухе витало нечто… мужское. Запах бергамота.

В аудитории не было никого, кроме человека, прислонившегося к кедровому столу. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, а очки плотно сдвинуты на переносицу. Его внушительная фигура выглядела расслабленной, непринужденной, но утонченной; он был полностью поглощен книгой. Я невольно скользнула взглядом от его начищенных туфель к черным брюкам, выше к шерстяному жилету и клетчатой рубашке с галстуком. Затем к легкой щетине, полным губам и, наконец, к его глазам цвета ядовитого плюща.

О, нет.

— Это вы.

Его взгляд мгновенно метнулся к моему лицу, и температура в комнате будто упала на десять градусов.

—Вы , — процедил он, и британский акцент придал этому единственному слогу отчетливое пренебрежение.

Пристрелите меня.

— Где профессор Брэдфорд?

Я завертела головой по сторонам в надежде, что он просто прячется где-нибудь в углу. Уж лучше Гринч, укравший Рождество, чем этот Повелитель Тьмы.

— Недоступен.

— Он что, умер? — В моем голосе, пожалуй, прозвучало слишком много надежды. Пересмотрела ужастиков, не иначе.

— Нет. — Он вскинул бровь, будто мой ответ его слегка позабавил.

Не дождавшись объяснений, я проследила за его взглядом. На доске позади него красовались два слова, выведенные каллиграфическим почерком:Мэддокс Шоу.

Шоу. Тот самый художник, которого я в пух и прах разнесла на прошлой неделе. Шоу — человек, которому я глядя в глаза заявила, что его картине чего-то не хватает.

Единственное, что он воспевает — собственное умение владеть кистью.

О да, я официально влипла. Прощай, стипендия.

— Можете смело забирать документы с этого курса, — произнес Шоу, вырывая меня из экзистенциального кризиса.

У меня отвисла челюсть.

— Сейчас середина семестра!

Наверное, даже если бы огромная птица каждый день выклевывала мне печень, было бы не так больно, как этот диалог. Я знала, что Шоу преподает в Крессвелле, но никак не ожидала, что он будет выглядеть как… как чертова мечта.

— Не мои проблемы, — он пожал плечами и снова уткнулся в книгу, будто я была лишь досадной пылинкой.

Иэто тот самый великий Мэддокс Шоу? Сказать, что я была в ярости — ничего не сказать.