— Я солгала, — тяжело дышу я, когда он укладывает меня на кровать, подкладывая под спину стопку подушек, — вероятно, чтобы я не захлебнулась собственной рвотой.

Он замирает.

— В чем же?

— Я не в порядке, кажется, у меня сотрясение.

Тихо посмеиваясь, он натягивает одеяло до самого моего подбородка.

— Всегда быть правым — настоящее проклятие.

Глава 24

Рейна

Не хочется драматизировать, но мне действительно нужно к врачу.

Желательно прямо сегодня.

Посмотрю, вдруг само пройдет. Зачем лишний раз выкладывать круглую сумму за обычный прием?

Не думаю, что это нормально, когда голова раскалывается до такой степени. Мэддокс задолжал мне «Адвил», «Тайленол», «Ксанакс» и антигистаминные (так, на всякий случай) за то дерьмо, через которое мне пришлось пройти за последние сутки.

Застонав, я медленно поворачиваюсь на бок. Кажется, у меня сломаны или отбиты ребра, ну или я просто неудобно спала. В любом случае, на ближайшее время я выпала из жизни.

Приоткрыв глаза, я щурюсь от полоски света, проникающей из-под двери. Она вонзается в глубину моих глазных яблок, как чертов ледоруб. Когда я пытаюсь встать, по телу пробегает резкая боль. Требуется три попытки, чтобы наконец подняться на подкашивающиеся ноги.

Я прикрываю веки, прячась от света. Наощупь я пробираюсь к двери, полагаясь лишь на память и милость богов, чтобы не врезаться во что-нибудь. Пока я пробираюсь к комнате напротив, надеясь найти там Мэддокса или ванную, тяжелые ноги и слабые колени едва не привели к тому, что я дважды чуть не рухнула. Я замираю на пороге, когда дверь открывается, — и потому, что свет слепит глаза, и потому, что мне, кажется, не следовало сюда заходить.

Передо мной — художественная студия. Шагнуть внутрь кажется вторжением в частную жизнь, но скульптура в центре комнаты манит меня всё ближе. Я не могу заставить себя уйти, и вдруг свет становится почти выносимым, а пульсация в голове угасает, превращаясь в далекое воспоминание.

Его талант всегда восхищал меня — именно его критики обсуждали с самого появления Мэддокса в мире искусства. Он никогда не ограничивался одним направлением. Переходил от глины к масляным краскам, от мрамора к фотографии и к акварели. Он прирожденный мастер во всем, что связано с искусством. Полагаю, включая убийства.

Я приковываю взгляд к мраморной скульптуре, стоящей на столе посреди комнаты. Она наполовину накрыта белой простыней, которую мне так и не терпится сдернуть.

Из того, что я вижу, двуглавый змей обвивает посох, пристегнутый к спине женщины. Ядовитый плющ обвивает ее руку, указывающую в небеса. Ее тело покрывает нечто среднее между доспехами и какой-то шелковой тканью, оставляя открытой лишь рану в груди.

Когда я делаю шаг вперед, чтобы поближе рассмотреть наполовину закрашенный холст на мольберте позади скульптуры, накатывает новая волна тошноты. Я резко выбрасываю руки к плавающим полкам в поисках опоры, поскольку суставы едва не подкашиваются вместо того, чтобы удерживать мой вес.

Проходит целая минута, пока равновесие не восстанавливается. Я отстраняюсь от полки и, хоть и уверена, что в любой момент могу рухнуть, хватаюсь за перила и осторожно спускаюсь по лестнице. Сосредоточившись на том, чтобы переставлять ноги одну за другой.

Внизу я окончательно уверяюсь в том, что моя голова сейчас взорвется. Мне нужно лечь. Срочно. Поспать. Поплакать. Снова поспать. Вода тоже не помешала бы.

Преодоление самой последней ступеньки отнимает все мое внимание. Настолько, что я не слышу голосов, пока не вваливаюсь на кухню, где обнаруживаю трех человек, уставившихся на меня.

Сглотнув, я прислоняюсь к дверному косяку, иначе мне придется познакомиться с полом. Уверена, что выгляжу ужасно. Судя по тому, как на меня пялится женщина, я могу предположить, насколько бы плохо я ни думала о своем виде, реальность хуже раз в восемь.

Спенсер поворачивается к разозленному Мэддоксу. Он обиженно выпячивает нижнюю губу.

— У тебя была ночевка, а меня ты не пригласил? — Игнорируя смертоносный взгляд старшего брата, он поворачивается ко мне. — Что ж, похоже, пора познакомиться...

— Отвали. — У Мэддокса практически пар идет из ушей, когда он пересекает комнату, направляясь к нему.

Спенсер посмеивается, огибая столешницу кухонного островка между ними. Он указывает на женщину.

— Не думаю, что вы знакомы с Эби...

— Я серьезно, — рычит Мэддокс, впадая в панику. — А ну пошел нахер прямо...

— Невеста Мэддокса, — договаривает Спенсер.

— Ах ты, конченый ублюдок.

Его... Она не может ею быть.

Я медленно поворачиваю голову и бледнею, когда мои глаза встречаются с глазами женщины —Эби . Ее щеки розовеют, и она натянуто мне улыбается.

— Это я.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет.