При этом он выглядит так, будто меньше всего на свете хочет, чтобы я его расспрашивала. У меня складывается ощущение, что все это идет совершенно не по его плану.

Я шумно выдыхаю. В голове туман, и я выпаливаю первое, что приходит на ум:

— Ну почему ты обязан быть стереотипным, привлекательным серийным убийцей? Неужели Тень Бёклина не мог быть уродом?

Мое замечание застает нас обоих врасплох, так что из его груди вырывается смех. Он сносит напрочь всю напряженную атмосферу, а разливающаяся по его лицу улыбка застает меня настолько врасплох и я чувствую, как мои губы тоже тянутся вверх, пока их не останавливает боль в щеке.

— Прости, что разочаровал, — мягко усмехается он. — В десять лет у меня была монобровь, если это поможет. Впрочем, я открыт для критики и готов выслушать, как мне стать ближе к твоему идеалу.

— Отрасти монобровь обратно, — хриплю я, борясь с желанием лечь.

— Боюсь, если я это сделаю, моя сексуальная привлекательность взлетит до небес. Тогда ты точно будешь бессильна мне отказать.

Я фыркаю от смеха, снова поднося чашку к губам. Положись на британца, если нужно заварить хороший чай. На окровавленного британца, между прочим.

Мне следовало бы отказывать ему или как минимум допрашивать, но когда наш ненормальный разговор течет так легко, трудно просто не поддаться. И все же это слишком важно. От этого может зависеть моя жизнь.

Закусив изнутри щеку, я просеиваю кашу в своем мозгу в поисках самого важного вопроса.

Сколько человек ты убил?

Как тебе удавалось так долго скрываться от властей?

У тебя есть любимое место преступления?

Когда ты совершил первое убийство?

Ты хранишь трофеи?

Почему ты такой, какой есть?

— Ты знал, что он будет там? — вместо этого выпаливаю я.

Мэддокс качает головой, каменея от злости.

— У Пэдди были проблемы с азартными играми. Я не знал, что он задолжал преступникам. Должно быть, он ждал внутри дома, потому что я не видел, как он входил.

Оу . Значит, это действительно моя вина во всех смыслах этого слова.

— Спасибо, — когда он бросает на меня вопросительный взгляд, я поясняю: — За то, что вошел и спас меня. Если бы ты пришел на минуту позже, он мог бы...

— Этого, блять, мало. Мне следовало предугадать все. Он причинил тебе боль, и будь он еще жив, я бы превратил его селезенку в арт-объект.

Теплое, приятное чувство разливается по моему телу. Спишу это на возможное сотрясение мозга.

В какой-то степени я его понимаю. Логично, что человек, столь безупречный во всем, может устраивать такую резню. Ему нужна разрядка. Выход. Из того, что мне известно, те люди это заслужили.

— Почему?

— Тебе придется уточнить, любовь моя.

— Почему ты делаешь то, что делаешь? — я морщусь, пытаясь помассировать затылок.

Возможно, если я узнаю почему, то... что? Смогу сопереживать? Посочувствовать? Понять его лучше? В глубине души я знаю, почему выбрала именно этот вопрос. Я хочу, чтобы он доверился мне.

Мэддокс долго ничего не говорит. С каждой секундой моя надежда угасает. Он смотрит на меня сквозь пустую, отрешенную маску, предназначенную для всех остальных.

Меньше всего мне хочется, чтобы он относился ко мне как к первому встречному. Как к еще одному человеку, которого он держит на расстоянии вытянутой руки, чтобы никто не увидел его настоящего — ни художника, ни убийцу —егосамого . Я не понимаю, зачем он позволил мне все узнать, если никогда не собирался ничего объяснять.

— Это не было моим осознанным выбором. Я проклят быть таким. — Полный муки, его взгляд опускается на пустое место на столешнице. Мне хочется протянуть руку и забрать его боль. Разобрать его по частям, чтобы увидеть каждую надломленную деталь. Его взгляд снова резко устремляется на меня. — Ты хоть понимаешь, насколько сильно нужно быть сломленным, чтобы стать таким жестоким? — Его слова звучат как вопрос, но в воздухе они повисают признанием.

— Твой отец. — Это догадка, но я бы поставила на нее приличные деньги, учитывая то немногое, чем он делился о своих родителях.

— Отчасти.

— Мать?

— Говорят, чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня. Каждый человек оставляет след в его жизни, обходя врожденную природу, чтобы вылепить из него того, кем он является. Это определяет то, как он выражает себя, как взаимодействует с другими и какие у него могут быть увлечения. Некоторые люди рождаются с жестокостью в крови. Меня же заставили ею стать.

Я поджимаю губы, думая о самом главном вопросе, который жег мне душу с тех пор, как он раскрыл себя.

— Тогда почему ты не убиваешь меня? — Его бровь взлетает. — Я просто хочу понять. Тебе было бы проще дать тому парню закончить работу. Понятно, что убирать меня — не в твоем стиле, но твой секрет раскрыт. Я знаю, какие убийства совершены тобой, и могу пойти в полицию.

Прекрати подкидывать ему причины прикончить тебя.

— Я могла бы разрушить твою карьеру и упрятать тебя в тюрьму.

Заткнись, Рейна.

— Тебе, вероятно, дали бы пожизненное.

Идиотка .