— Куда ты меня несешь? — хриплю я, пока мы идем сквозь темноту.Пожалуйста, только не в подвал.

— Мы приведем тебя в порядок. — Его руки сжимаются вокруг меня крепче, чтобы я не двигалась. — Я позабочусь о тебе.

Включается свет и бьет мне прямо по сетчатке. В ушах раздается слабый звон. Я вцепляюсь в худи Мэддокса и утыкаюсь лицом в его плечо, тихо стону от боли, разливающейся по голове.

Каким-то чудом я сдерживаю жалобный хныкающий звук, когда он осторожно усаживает меня на край кухонной столешницы и отстраняется, унося свое тепло и говоря что-то, что я пропускаю мимо ушей.

Я моргаю затуманенными глазами при тусклом свете, осматривая обстановку. Кухня Мэддокса выглядит в точности в том стиле, которого он придерживается. Чисто, элегантно — так жил бы человек, владеющий английским загородным поместьем на холме с конным ранчо по соседству. В белых мраморных столешницах, полированных шкафчиках цвета шалфея и латунных ручках чувствуется деревенский колорит.

Из того, что мне видно из кухни и столовой, дом кажется нежилым. На стенах и полках висят картины, на столе стоит какая-то случайная декоративная безделушка. Но никаких фотографий или личных вещей, кроме стопки книг. Это фасад. Меньшего я от него и не ожидала.

Фарфор звякает о мраморную столешницу, когда он придвигает ко мне чашку чая.

— Пей.

Как по-британски с его стороны.

Я делаю глоток, не чувствуя вкуса. Горячая жидкость стекает по горлу и почти не разгоняет холод в костях. Она не рассеивает туман, застилающий мой разум, и не приближает меня к реальности. Только когда теплой тканью касаются моего лица, я вздрагиваю, осознавая, что обстановка вокруг изменилась с тех пор, как меня впервые усадили на столешницу. Теперь рядом со мной стоит миска с водой, а на противоположной стороне кухонного островка разложена аптечка.

Я отстраняюсь, когда теплая ткань касается содранной кожи на моей щеке.

— Прости.

Мэддокс перехватывает ткань удобнее, чтобы промокнуть ушибленное место с той деликатной нежностью, которой владеет только художник. Его брови сдвинуты в болезненном напряжении, словно ему от этого больнее, чем мне.

— Тебе не обязательно это делать, — шепотом говорю я.

В конце концов, это моя вина. Мне следовало быть осторожнее. С другой стороны, ему не стоило меня туда заманивать. Полагаю, мы оба виноваты.

Напряжение в моих мышцах исчезает, пока он медленно очищает рану. Его прикосновения нежные — интимные до невозможного. На несколько секунд я позволяю себе притвориться, что мы два самых обычных человека. Я не его студентка. Он не серийный убийца. Наши отношения не были обречены с самого начала.

Снова открыв глаза, я фокусируюсь на нем, запечатлевая этот момент в памяти. В уголках его глаз собираются морщинки, совсем как тогда, когда он касается графитом бумаги, — он сосредоточен как живописец, работающий над своим полотном.

Если бы я занималась портретной живописью, его лицо стало бы моим самым первым эскизом. Точеная челюсть, полные губы и едва заметная складка между бровей от многолетней привычки хмуриться.

Должно быть, в какой-то момент поездки он стер брызги крови со своей щеки, потому что сейчас он выглядит таким же безупречным, как и в день нашего знакомства.

Трудно поверить, что эти же самые руки убивали, калечили и терзали. Они были пропитаны кровью и покрыты краской. Ломали кости и сдирали кожу. Но еще труднее поверить в то, что я их не боюсь.

Я не боюсьего .

Зрение затуманивается от внезапного стука в голове и накатившей следом волны тошноты. Моя рука резко дергается вперед, чтобы ухватиться за Мэддокса, до того как я успею упасть. Он прячет мою голову у себя под подбородком так, словно мы делали это уже тысячу раз, — и это так же естественно, как возвращение домой.

И, будто этого мало для жестокости, он начинает гладить меня по затылку.

Мне хочется разрыдаться, потому что все, что он делает, приносит сильное облегчение. Он усложняет то, что и без того невыносимо.

— Похоже, у тебя сотрясение, — мягко произносит он.

Я упираюсь руками в его грудь, хотя и не пытаюсь обмануть себя мыслью, что мне под силу сдвинуть эту скалу, а не мужчину.

— Я в порядке.

Мэддокс играет желваками, но ничего не говорит. Он заканчивает обрабатывать мое лицо, после чего наклеивает пластырь на щеку.

— Либо я везу тебя в больницу прямо сейчас, либо веду наверх, чтобы ты отдохнула. В любом случае, я о тебе позабочусь. — Он бросает ткань в раковину. — Мы сможем все обсудить завтра.

Завтра?

Нет, я не могу ждать до завтра. Я заслуживаю ответов — они нужны мне больше, чем воздух.

Я поднимаю руку, чтобы остановить его.

— Я не хочу спать под твоей крышей, пока мы не поговорим.

Он вкладывает чашку чая мне в руки и отступает назад.

— Спрашивай. Я как открытая книга.