Так что, к лучшему или к худшему, я сдалась. Теперь она каждый день будет напоминать о том, как профессор подарил мне религиозный опыт. Как будто я и так не прокручиваю его в голове каждую ночь перед сном, пытаясь пережить тот момент заново с помощью вибратора.

— Если не мистер Высокий, Мрачный и Травмированный, то я уверена, что Лоуренс примчится по первому зову, только свистни.

Я бледнею.

— В таком случае моя невинность останется со мной навечно.

Кими понимающе кивает.

— Он не похож на парня, знающего, где находится клитор.

Недавнее нападение напоминает о себе самым грубым образом, когда все мое тело пронзает боль, пока я пытаюсь сдержать смех.

— Прекрати. Пожалуйста. Мне больно дышать. Он хороший человек.

— От хорошего характера не кончают. — На ее лице расплывается ухмылка. — Вот почему мы все знали, что руки Шоу способны творить чудеса.

Я накрываю лицо подушкой и стону:

—Хва-а-атит .

Я не могу думать о его пальцах, пока пытаюсь разобраться, есть ли у нас вообще совместное будущее.

Мне хочется поговорить с кем-то —с кем угодно — о масштабе моих проблем. Но рассказывать Кими о внеучебной деятельности Мэддокса чревато большими проблемами с законом, да и я сомневаюсь, что она хоть на секунду поймет, почему его хобби не вызывает у меня ужаса. Узнай она о помолвке, уже вовсю гуглила бы, какие химикаты нужны, чтобы от его тела не осталось и следа.

— Ладно, ладно. — Она примирительно поднимает руки, хвастаясь рубиновым кольцом, которое Оуэн купил ей на днях. — Просто знай: любой мужчина, делающий мне подобные подарки, достоин награды. — Она указывает на картину, которую я обнаружила в своей комнате сегодня утром вместе с официальным письмом, подтверждающим, что мне продлили сроки сдачи заданий по всем предметам.

Резко выдохнув, я уставляюсь на свой портрет в темно-бордовом платье под лунным светом в окружении листвы. Когда я проснулась сегодня утром, картина, упакованная в обертку, стояла у двери моего шкафа. В тот же миг до меня дошли две вещи.

Первое: он пробрался в мою комнату так, что я даже не заметила.

Второе: я увязла слишком глубоко, потому что первым делом почувствовала восторг, а следом — стыд за то, что не убралась в комнате. Мне и в голову не пришло побеспокоиться о собственной безопасности или хотя бы немного встревожиться из-за того, что Мэддокс проникает вмою спальню .

Наверное, поэтому мы и подходим друг другу. В глубине души я безнадежный романтик, и он тоже. До пугающей степени.

Но я боюсь, что ничего не выйдет, мы влипнем в неприятности, а я окажусь полной дурой, раз остаюсь с парнем, у которого кольцо на пальце. Мне просто... страшно. Нет ничего хуже понимания, что ты снова одна.

Экран телефона Кими загорается, и между ее бровей пролегает глубокая складка, пока она читает сообщение. Она утыкается головой в одеяло и тяжело, от всего сердца стонет:

— Я бы умерла счастливой женщиной, если бы мне больше никогда не пришлось делать групповые задания.

Я фыркаю.

— Что случилось?

— Мужчины случились, — рычит она, бормоча проклятия и поднимаясь на ноги. — Они, блять, бесполезны. У него была одна задача.Одна . Написать заключение. Но угадай что?

— Он пропал с радаров или заболел.

—И то и другое. Я ему сейчас устрою веселую жизнь, — кричит она через плечо, выходя из комнаты и хлопая дверью своей спальни.

Я усмехаюсь, ставлю поднос на пол и сворачиваюсь калачиком на боку. Тишина затягивается, а затем выпускает когти, затмевая собой солнце. Я смотрю на другую картину на стене, висящую под плакатом «Молчание ягнят», который купила на барахолке. Разобрать трудно, но на ней должен быть изображен мой отец, держащий меня на руках, когда я была младенцем.

Мама написала ее к моему дню рождения за год до смерти папы. Она расстроилась, что не получила того теплого, восторженного приема, на который рассчитывала. А я была обижена и зла на то, что собственного отца никогда не было рядом, и он даже не поздравил меня с днем рождения. И я злилась, что она продолжала заставлять меня любить его за «все, что он для меня сделал», словно он был тем, кто зажег звезды на небе.

Она утверждала, что он любил меня. В детстве я в это верила. Но чем старше я становилась, тем труднее было это делать.

Мама говорила, что он был любовью всей ее жизни. А потом ее взгляд превращался в стеклышко, когда она добавляла, что любовью его жизни была работа, даже если её он тоже любил. Вот в это я верила.

Я не проронила ни слезинки на его похоронах. Но в глухой ночной темноте, без свидетелей и лишних мыслей, я плакала по человеку, которого так и не узнала, и по выжженной годами его отсутствия пустоте.

Сделав глубокий вдох, я снова бросаю взгляд на портрет работы Мэддокса.

Я оттолкнула отца до того, как успела его узнать, и жалею об этом каждый день. И я боюсь, что буду жалеть, если так и не узнаю Мэддокса и не увижу, куда могут привести наши отношения.