Он отвечает, что кредитный лимит составляет пятьдесят тысяч долларов, так что я могу ни в чем себе не отказывать.

Это вызывает опасную улыбку на моем лице. Пятьдесят тысяч. Полезно знать.

Я заказываю отчет, а затем звоню Доминику. Он отвечает после первого же гудка.

— Алло, tesoro. Как ты себя чувствуешь?

Сгорая от нетерпения перейти к делу, я пропускаю вежливое приветствие.

— Я должна кое-что спросить, и мне нужно, чтобы ты был со мной абсолютно откровенен.

После короткой паузы Доминик говорит: — Конечно. Все, что угодно.

— Сколько денег одолжил тебе мой отец?

Сначала я собиралась спросить о маркизе, но в последнюю секунду решила зайти со стороны денег. У меня есть план, что сказать, если он будет все отрицать.

И он отрицает. Яростно.

— Твой отец никогда не одалживал мне денег! Откуда у тебя вообще такая мысль? Это та ужасная женщина тебе наплела?

Он звучит чрезмерно возмущенным и оскорбленным, как это бывает с виноватыми людьми, когда их припирают правдой к стенке. Но его тон ничего не доказывает. К сожалению, есть только один способ докопаться до сути, и это ложь во спасение.

— Я нашла гроссбух, который вел мой отец.

На этом я останавливаюсь, доверяя воображению Доминика заполнить пробелы.

Я задерживаю дыхание, ожидая его ответа с замиранием сердца. Наконец он произносит: — Я ничего об этом не знаю.

Теперь его тон ровный и недвусмысленный, но в нем есть что-то неправильное. Что-то, что заставляет меня копнуть немного глубже.

— Это очень интересно, потому что здесь полно информации о датах, суммах займов…

Ну же, Доминик. Скажи мне, что это неправда. Скажи, что ты любил моего отца, никогда не брал у него денег, и что я могу тебе доверять.

В то мгновение, когда я слышу его тяжелый вздох, я понимаю, что он отказывается от игры в невинность, и внутри у меня все обрывается.

— Возможно, пару раз мне требовалась помощь тут и там на протяжении многих лет.

— Сколько раз? — требую я ответа, и мой голос звучит слишком громко. — Сколько денег он тебе дал?

— А разве в твоем гроссбухе не написано? — спрашивает он, увиливая.

Я увиливаю в ответ: — Я хочу, чтобы ты сам мне рассказал.

Молчание. Затем еще один тяжелый вздох. И он называет сумму настолько огромную, что я чуть не падаю в обморок от шока.

Затем этот козел решает, что пора менять тактику, и строго заявляет: — Это было только между мной и твоим отцом, Кимберли. Это не твое дело. И с твоей стороны неуважительно спрашивать меня об этом. Твой бедный отец…

— Не смей говорить мне о моем «бедном» отце или о неуважении! Не прошло и двух минут с тех пор, как ты солгал, что никогда не получал никаких денег!

Он шмыгает носом.

— Это ниже моего достоинства – обсуждать подобное.

Клянусь, в один прекрасный день один из мужчин в моей жизни зайдет слишком далеко, и тогда мое имя появится во всех газетах по совершенно иному поводу, нежели «ее бросили у алтаря»: «Брошенная портниха устроила кровавую резню!»

— Значит, теперь ты будешь отмалчиваться? Тогда, полагаю, ты не захочешь говорить о своих отношениях с маркизой.

Повисает долгая ледяная пауза.

— Она настроила тебя против меня.

— Ты отрицаешь это?

— Что бы она тебе ни наплела – все ложь.

— Хорошо, тогда ответь мне вот на что: почему ты назвал Маттео жестоким?

Еще одна пауза, но на этот раз долгая и глухая. Я чувствую, как Доминик тщательно подбирает слова.

— Он не позволил мне присутствовать на свадьбе. Я пытался войти, но он преградил мне путь в дверях. Угрожал оторвать мне голову. Он просто животное.

Животное, которое включает режим зверя, когда кто-то проявляет неуважение к тем, кто ему дорог. Интересно, что Доминик сказал о маркизе такого, из-за чего Маттео ему угрожал.

Держу пари, ничего хорошего.

— В больнице ты говорил мне, что тебя не пригласили на свадьбу. Что там никого не было. Что все было сделано втайне. А это звучит как совершенно другая история.

Доминик решает, что с него хватит моих допросов, и разражается гневной тирадой: — Мы с твоим отцом дружили пятьдесят лет! Я единственный, кто приходил в больницу, когда он болел! Я единственный, кто был рядом с ним после смерти твоей матери, когда он так сильно запил, что тебя пришлось отправить к тете в Штаты! Это я заботился о нем во время его депрессии, следил, чтобы он ел, принимал душ и чтобы его бизнес не пошел ко дну! Я! Если уж на то пошло, я заслужил те деньги, которые он мне дал! Я их заработал!

Моя первая мысль: вот мудак.

Моя следующая мысль: Маттео.

Я уже знаю, что проверка прав собственности на «Кастелло ди Моретти» не выявит никаких обременений со стороны государства.

Я нажимаю отбой, чтобы закончить разговор с Домиником, а затем делаю еще один звонок по номеру, который Лоренцо оставил для связи с отелем в Милане.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

КИМБЕР

— Pronto?