Кимбер поднимает на меня свои огромные зеленые глаза, и на мгновение у меня перехватывает дыхание. Все, чего я когда-либо хотел, здесь. Все это здесь.

И я, скорее всего, все испортил, открыв рот и надавив на нее слишком сильно и слишком рано.

Хриплым голосом я говорю: — Я не планировал так заявлять о своих чувствах. Это вырвалось само собой. Прости, если смутил тебя. Я больше не подниму эту тему.

Между ее темными бровями залегает маленькая морщинка. Какое-то время Кимбер молча изучает мое лицо.

— Не извиняйся, — шепчет она, скользя ладонями вверх по моей груди. — Это было прекрасно.

Она встает на цыпочки и целует меня нежным, сладким поцелуем, от которого у меня чуть не разрывается сердце.

Я уже чувствую, как она ускользает от меня.

Какой же я идиот.

Над входной дверью звенит колокольчик. Кто-то вошел в магазин.

— Черт, — в панике шепчет Кимбер. — Там кто-то есть!

— Эй, есть кто-нибудь? — раздается мужской голос.

Сукин сын. Это Доминик. Я бы узнал голос этого ублюдка где угодно.

Когда в моей груди зарождается гневный рык, Кимбер бьет меня по руке и прикладывает палец к губам. Я хмуро смотрю на нее, готовый сорвать штору и выйти туда, но она толкает меня обратно, качая головой, а ее глаза яростно сверкают.

— Эй? — Голос Доминика становится тише. Должно быть, он забрел в подсобку.

— Сиди здесь, пока я от него не избавлюсь.

— Что? Ты шутишь! — Я краснею от злости из-за того, что меня заставляют прятаться в примерочной, словно нашкодившего мальчишку, но она уже исчезла, задернув за собой штору и крикнув бодрым голосом: — Я здесь!

Я стою в шоке и не могу поверить своим ушам, пока Доминик и Кимбер дружелюбно приветствуют друг друга и начинают болтать.

Она прячет меня в этой чертовой примерочной! Ей стыдно показаться со мной на людях!

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким униженным.

— Как ты, tesoro? Я так за тебя переживал. Как ты уживаешься с этой барракудой.

Мое тело каменеет от возмущения. Я убью его. Я оторву ему все конечности. Никто не смеет называть мою мать уродливой хищной рыбой и оставаться безнаказанным. У нас есть свои проблемы, но я не позволю проявлять к ней неуважение.

Я тянусь к шторе, но замираю, когда слышу голос Кимбер.

— Тебе не о чем беспокоиться. Все в порядке.

— Правда? — В голосе Доминика звучит сомнение.

Кимбер смеется. Это нервный смех, абсолютно неискренний.

— Ну, одна из ее собак уничтожила весь мой гардероб, но пока это единственная стычка.

— Тебе нужно быть осторожной, Кимбер. Я не хотел говорить об этом раньше. Ты и так была расстроена из-за смерти отца… — Его голос становится тише. — Но этой женщине нельзя доверять ни на секунду. Как и ее сыну. Эти двое – настоящие акулы. Тебе нужно избавиться от нее, пока она не придумала, как заполучить дом.

Повисает долгое молчание. Мне приходится бороться с собой, чтобы не выскочить из примерочной, но мне нужно услышать, что Кимбер ответит на эту возмутительную ложь.

Пошли его к черту. Скажи, что не веришь ни единому слову. Заступись за меня, если уж не за нее.

Вместо этого она произносит странным тоном: — Почему ты так говоришь?

Это словно кинжал, вонзившийся прямо мне в сердце.

Доминик усмехается.

— Потому что я их знаю! Он жестокий, а она жадная до денег. Единственная причина, по которой она вышла замуж за твоего отца – это уверенность в том, что он богат. Дом, бизнес – вот во что она влюбилась. А не в твоего отца. Поверь мне, я видел, как она тянула из него деньги. И как только она узнала, что денег там немного, она начала донимать его, чтобы он продал бизнес. И, конечно же, у нее на примете был покупатель.

Кимбер слабо отзывается: — Ну конечно был.

Она ему верит.

Это обрушивается на меня с силой лавины. Так же удушающе. Так же холодно.

Она верит каждому слову, слетающему с губ этого ублюдка.

Надежда вспыхивает во мне, когда она возражает резким тоном: — Откуда тебе все это известно?

— Твой отец рассказал мне.

В его голосе звучит сочувствие, вот же мудак.

После того как я оторву ему все конечности, я их подожгу.

Когда Кимбер снова заговаривает, в ее голосе больше нет резкости. Он растерянный, на грани отчаяния.

— Но… в больнице… он сказал мне, что любит ее. Он сказал, что счастлив…

— Твой отец был романтиком, — мягко говорит Доминик. — Ты же знаешь. Романтиком, который видел в людях только лучшее. Он смотрел на жизнь сквозь розовые очки. Он был агнцем, который не ровня львам Моретти.

Ярость пульсирует в моих венах, как кислота, обжигающая и разъедающая. Больше всего на свете я хотел бы обнаружить себя и выбить из него правду, но сейчас я бы выглядел полным идиотом, вальяжно выходя из своего укрытия. Кимбер бы мне все равно не поверила.

Он – лучший друг ее отца, человек, которого она знает всю свою жизнь, а я – не заслуживающий доверия бывший сводный брат, который заставил ее обменивать поцелуи на ее же собственные эскизы.