Я говорила о поцелуях, но, полагаю, все и так очевидно. Если у него больше нет эскизов для шантажа, значит, у него нет и козырей. И эскизы – это самая важная часть, а не поцелуи. Я так думаю.

— Что вызвало такую внезапную смену настроения?

— Как будто ты не знаешь. В любом случае, это не имеет значения. — Его глаза горят. — Верно?

Прошлой ночью я сделала ему больно.

Эта мысль ошеломляет меня. Я обвинила его в манипуляциях, и это задело его чувства.

Маленький красный демон хлопает меня по плечу и напоминает, что Маттео решил не отвечать на мои вопросы, а обернуть их против меня, так что он не единственный, чьи чувства задеты.

Я облизываю губы, разрываясь между гневом и извинениями.

— Возможно, это имеет значение.

— «Возможно» здесь не подходит, — отрезает он. Когда я закусываю губу, его челюсть сжимается. — Не делай этого.

В его глазах появляется голодный блеск. В сочетании с гневом это выглядит невероятно сексуально.

Я решаю ступить на неизведанную территорию.

— Это имеет значение, — признаюсь я. — Просто я не уверена, что именно это значит.

Мы неотрывно смотрим друг на друга. Наконец он произносит: — Я понимаю. Тебе сейчас со многим нужно справиться. Я только усложняю твою жизнь. Меньше всего я хочу быть для тебя проблемой.

Почему это похоже на расставание? И почему меня вообще это волнует?

— Я тоже не хочу быть для тебя проблемой.

— Ты не проблема, — отвечает Маттео. — Ты лучшее, что случалось со мной с десяти лет.

Воздух со свистом вырывается из моих легких, словно две гигантские невидимые руки сжали меня спереди и сзади.

— Ох, — выдыхаю я, стараясь устоять на ногах. — Эм. А что случилось, когда тебе было десять?

— Моя мать, наконец, купила мне щенка, о котором я так умолял. Немецкого дога, как Корнелия. Я назвал ее Марией в честь любимой оперной певицы. Я любил ее всем сердцем. Она спала в моей кровати каждую ночь, даже когда стала для нее слишком большой. Я сдвигался на самый край, чтобы ей хватило места.

Его голос звучит хрипло, глаза блестят, а мое сердце просто разрывается на части. Я вспоминаю, как Корнелия прижималась ко мне, и представляю Маттео маленьким мальчиком, обнимающим свою собаку в постели в том бездушном замке со сквозняками, где он вырос. Прямо сейчас я нахожусь в такой колоссальной опасности влюбиться в него, что в страхе прикусываю щеку изнутри.

— В детстве у тебя была любимая оперная певица?

— Опера была единственным, что мне разрешали слушать. Мои родители хотели, чтобы я рос культурным.

В десять лет. Боже правый. Учитывая это и Стену Смерти, социальные службы должны были забрать его оттуда.

— Но Мария заболела раком и умерла, — обреченно произносит Маттео. Он выглядит таким потерянным, что мне приходится прикусить щеку еще сильнее.

— Это ужасно.

— Да. Она была моим лучшим другом. Я играл с ней на улице, когда мой отец умер. Мать послала няню за мной, но я не пошел. Я не хотел заходить в его комнату, где пахло болезнью и постоянно царил мрак. Поэтому я отказался войти, отец умер, а мать так и не простила меня. После этого она отослала меня в школу-интернат, но с тех пор в ее доме всегда жил немецкий дог.

Голос Маттео становится тише.

— Так она убеждалась, что я никогда не забуду о том, что сделал.

Я раздавлена. Он словно ударил меня молнией и испепелил мою душу. Он еще никогда не был таким уязвимым со мной. Обычно это какая-то смесь высокомерия или самодовольства, раздражительности или сексуальности, насмешливости или чертовской властности. Даже когда Маттео нежно массировал мне плечи во время моего похмелья, он все равно оставался в режиме «Важной Персоны». Он все еще был в своей броне и по-прежнему все полностью контролировал. Но это.

Подобная мягкость и искренность от такого доминирующего альфа-самца потрясают. Мое сердце колотится так сильно, будто я подсела на кокаин. Я мгновенно становлюсь зависимой и хочу еще.

А еще я собираюсь придушить его мать.

— У меня был хомяк, — произношу я. — По имени Багз. В честь моего любимого мультяшного персонажа, Багза Банни. Правда, он прожил очень долго. Намного дольше обычного.

Маттео медленно моргает, словно очнувшись ото сна. Его лоб морщится.

— Ох, — произносит он.

Если бы поблизости были острые предметы, я бы с радостью ткнула себе в глаз. Мужчина обнажает передо мной душу, а я отплачиваю ему увлекательной историей о моем бессмертном хомяке. Я способна на большее.

— Просто я до смерти боюсь, что ты разобьешь мне сердце.

Я говорю это своим тихим голосом, тем самым, который использую, только когда рассказываю о себе что-то сокровенное. Мой голос звучит тихо и испуганно, и мне это не нравится, но именно тихим голосом я говорю самые важные вещи.

Маттео выглядит так, будто задержал дыхание.