Брэд моргает, как птенец, и с трудом сглатывает. Он издает хриплый, похожий на лягушачье кваканье звук, который и близко не похож на «да». Я видела жертв автомобильных аварий, которые выглядели лучше.

Я бросаю отчаянный взгляд на его родителей в первом ряду. Сенатор и миссис Уингейт одеты с иголочки, как и все остальные. Однако, в отличие от остальных, они выглядят почти так же встревоженно, как и их сын.

Что-то здесь не так.

Страх обвивается вокруг моего сердца и сжимает его.

Священник говорит что-то, чего я не слышу из-за грохота собственного сердца. Все это лишь слова, слова, слова – бессмысленный шум, подчеркивающий мое удушающее предчувствие беды, пока я с нарастающим ужасом смотрю на своего жениха, который явно находится в шаге от того, чтобы либо вырвать, либо упасть в обморок.

Или и то, и другое сразу.

Священник заканчивает свою речь и поворачивается к Брэду.

— Брэдли Хэмилтон Уингейт, берешь ли ты эту женщину в законные жены? Обещаешь ли любить ее и оберегать с этого дня, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?

Наступает гробовая тишина. Брэд смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых видны одни белки. На его шее бешено бьется вена. Становится так тихо, что щелканье затворов камер звучит как оружейные выстрелы.

Когда молчание затягивается до неприличия, священник откашливается.

— Сын мой?

Брэд беззвучно шевелит губами, но не может выдавить ни слова. Воздух буквально наэлектризован. Среди гостей пробегает шепот и шорох. Холодная капля пота стекает у меня между лопаток. Я бросаю отчаянный взгляд через плечо на Дженнера, который буравит Брэда тяжелым, угрожающим взором.

Сенатор Уингейт, грузный, раскрасневшийся, в безупречном смокинге, наклоняется вперед с первого ряда и шипит: — Брэдли!

Это, кажется, разрушает оцепенение Брэда, потому что он наконец обретает дар речи: — Я… я…

Я отчаянно киваю, моя голова дергается, как у куклы, а мой голос срывается на истерические нотки: — Да, милый?

Он делает глубокий вдох, резко выдыхает и, словно прорвало плотину, начинает бессвязно бормотать.

— Я не могу, я просто не могу, прости, папа, все это неправильно… — Он поворачивается к отцу, который уже поднимается со скамьи. — Я не могу, я ни за что не женюсь на ней!

С ревом разъяренного быка его отец бросается вперед. Он сбивает Брэда с ног. Они валятся на мраморный пол у алтаря, падая с таким грохотом, что опрокидывается латунный канделябр, а в толпе раздаются потрясенные вздохи. Триста человек одновременно вскакивают со своих мест. Мать Брэда испускает жалобный вопль. Камеры ликующе щелкают и жужжат.

Кто-то тихо усмехается: — Попрощайся с наследством, Брэд.

Затем раздается пронзительный, полный отчаяния крик, который, кажется, доносится отовсюду и болезненным эхом отдается от стен. Он рассыпается на тысячи мелких осколков, бьющихся о твердые мраморные плиты снова и снова, взмывая высоко под самые своды, словно стая вспугнутых птиц, с криком сорвавшихся в полет.

Это ужасный звук. Я никогда в жизни не слышала ничего более жуткого.

И только когда Дженнер хватает меня и утаскивает со ступеней алтаря, я осознаю, что этот жуткий крик принадлежит мне.

ДВА

КИМБЕР

Фотографии просто катастрофические.

— Ну, находи во всем плюсы, — говорит Дженнер с моего дивана, где он развалился на горе подушек и жует низкокалорийные чипсы. — Этот нос Сатаны больше никогда не будет прямым.

Я не испытываю особого удовлетворения от того, что раздробила Брэду нос одним точным ударом, вырвавшись из рук Дженнера. Кровь брызнула из лица этого визжащего хорька фонтаном. Даже его отец, казалось, был впечатлен моей меткостью.

— Да, — горько отзываюсь я. — Его нос и мое сердце. Одинаковое месиво.

Три дня, прошедшие с несостоявшейся свадьбы, я постоянно плакала, объедалась мороженым, перебила весь свадебный фарфор и почти охрипла, крича на стены. Чего я не делала, так это не выходила из квартиры и не отвечала на звонки. Я собираюсь добавить к этому запрет на интернет, потому что фотографии моего публичного унижения уже просочились в сеть.

Хотя те фотографии, где я ломаю Брэду нос – настоящий шедевр. Я распечатала одну и прилепила на холодильник.

Я переворачиваюсь на живот, поправляя подушку под подбородком. Я лежу на полу посреди гостиной, где провела большую часть последних трех дней. Я не могу находиться рядом со спальней, потому что кровать, которую мы делили с Брэдом, насмехается надо мной каждый раз, когда я прохожу мимо.

Все равно скоро ее здесь не будет. Я не могу позволить себе эту квартиру в одиночку. Когда наступит первое число, я не перееду в очаровательный викторианский дом в Эшбери-Хайтс, который Брэд купил для нас. Я перееду в подсобку своего магазина, пока не найду студию. Где-нибудь по дешевке, за городом. Желательно под землей, чтобы мне не пришлось сталкиваться с людьми.

«Брошенная портниха!» — кричал один из заголовков.

Моя жизнь скатилась до уровня дешевого телевизионного фильма.