В сотый раз я выглядываю из-за кулис. Я вижу зрителей на их местах, вижу фотографов, затаившихся по краям сцены, но я не вижу Кимбер.

В конце концов мне приходится признать поражение.

Она не придет.

Может быть, она вернулась к своему бывшему жениху. Возможно, она поняла, что испытывает ко мне скорее раздражение, чем привязанность. Может быть, моя настойчивость в том, чтобы дать ей время и возможность убедиться, что я не временное увлечение, была колоссальной ошибкой.

Как бы то ни было, ее здесь нет.

Последние две недели, которые я провел в агонии без нее – ничто по сравнению с этим моментом.

— Маттео! Мы должны начинать! Чего ты ждешь?!

Антонио стоит рядом со мной, подпрыгивая от волнения. Его рубашка уже насквозь промокла от пота. Если я не дам сигнал к началу, следующим на очереди может стать сердечный приступ.

Все модели не сводят с меня глаз в ожидании. Публика начинает терять терпение. Я больше не могу это откладывать.

Я коротко киваю Алексе – модели в красном платье, стоящей во главе колонны. Она принимает сигнал и плавно выходит на подиум. Модель позади нее делает шаг вперед. Досчитав до десяти, я киваю и ей.

Затем я позволяю Антонио взять все в свои руки. Мне нужно пойти посидеть где-нибудь в тишине и унять боль в разбитом сердце.

Я так хотел увидеть выражение лица Кимбер, когда она посмотрит на все свои наряды, в которых мои модели вышагивают по подиуму. Ее магазин платьев в Штатах, возможно, был малоизвестным, но теперь, когда ее имя представлено в качестве звездного дизайнера новой коллекции дома «Моретти», она проснется знаменитой.

Она этого заслуживает. Ее работы – одни из самых прекрасных, что я когда-либо видел.

Я хочу, чтобы у нее было все то, чего никогда не было у ее отца. Все деньги, все признание, все возможности, которые приходят с успехом. Ее отец тоже был блестящим дизайнером, но всю свою карьеру трудился в безвестности. Представив на показе наряды Кимбер, я могу почтить имя ДиСанто и наследие ее отца, дать мощный старт ее карьере и обеспечить ей такие заголовки в прессе, которые затмят новости о ее провальной свадьбе – и все это одним махом.

Даже если она решила, что лучше вернется к этому идиоту, своему бывшему жениху, чем будет со мной, я все равно могу дать ей то, чего он никогда не сможет.

Я могу подарить ей весь мир.

Вскоре показ заканчивается, и я выхожу на сцену, кланяясь и махая рукой под оглушительные аплодисменты публики, среди которой нет единственного человека, чье мнение имеет значение.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким раздавленным.

СОРОК

КИМБЕР

Непрерывный писк – вот что в конечном итоге меня будит. Это и невероятная боль, которую я испытываю.

Я моргаю, открывая глаза, и изо всех сил пытаюсь сфокусировать взгляд, пока в поле зрения не появляются часы. Они висят на стене, выкрашенной в болезненно-желтый цвет, прямо напротив меня. Часы бодро тикают, и этот звук рикошетом отдается в моей голове, словно пулеметная очередь.

Где я?

Я поворачиваю голову, и в награду за это движение меня пронзает ослепительная вспышка боли – такой сильной, что перед глазами все плывет. Я слышу рев и предполагаю, что либо кто-то впустил в палату слона, либо этот трубный звук издала я сама.

Подозреваю, что мое небольшое падение с лестницы закончилось не очень хорошо.

— Поппинс! Ты очнулась!

В поле моего зрения появляется Дженнер, выглядящий нехарактерно растрепанным. Его волосы в беспорядке, глаза покраснели, а одежда помята, словно он пережил долгие выходные с обилием алкоголя и спал в своей машине.

Я пытаюсь спросить, что происходит, но безуспешно. Встревоженный моим жалким мычанием, Дженнер кричит: — О боже. Медбрат! Медбрат! Она очнулась! Она издает странные звуки!

Он исчезает из виду, но довольно быстро возвращается в сопровождении сурового на вид медбрата, который светит мне прямо в глаза ярким светом.

— Мрпф! — протестую я, хмурясь.

— Как вы себя чувствуете, мисс ДиСанто? — спрашивает медбрат тоном, с которым взрослые обычно обращаются к младенцам. Мне хочется разбить ему лицо.

— Все болит. — Мне удается правильно выговорить слова, что заставляет Дженнера издать крик облегчения. Медбрат тоже считает это отличным знаком, потому что лучезарно мне улыбается.

— Хорошо! Вот умница.

Если этот парень протянет мне леденец, я за себя не ручаюсь.

— Что случилось?

— Боюсь, вы сильно упали.

— Насколько сильно? — Я пытаюсь вытянуть шею, чтобы посмотреть на свое тело, но обнаруживаю, что на мне шейный бандаж, который не дает мне этого сделать.

Меня охватывает ужас.

— Насколько все плохо? — Мой голос звучит высоко и жалобно. Слон покинул здание.

— С тобой все будет в порядке, — произносит Дженнер успокаивающим тоном, который пугает меня еще больше.

— Это конец, да? Меня парализовало! У меня тетраплегия! О боже, просто скажите мне правду! Я проведу остаток жизни в инвалидном кресле, так?