Что-то сжалось у меня в груди.

- Тебе нужна помощь, - прошептала я.

Его смех прозвучал глухо. “ Не трать на меня жалость. Если я умру, никому не будет дела.

Слова ударили, как плеть. Я почти отрицал это, но они прозвучали слишком близко к правде.

И это не должно было меня беспокоить.

Он был врагом.

Гидеон был тем, кто чуть не сломал Стоунвик. Тот, кто сковал тени в цепи, проклял моего отца и Кигана в первый раз.

Но образ его, лежащего в гостинице, его грудь неглубоко вздымается, тени плотно обвиваются вокруг него, переплетаясь с этой версией сна, с его надтреснутым голосом и ввалившимися глазами.

Мысль о том, что никто не заметит, что он соскользнет в ничто, забытый, пронзила глубже, чем я хотел признать.

“ Это поэтому? - Тихо спросил я.

Он моргнул.

“ Ты поэтому это сделал? - Настаивала я, мое "я" из сна дрожало, когда слова лились рекой. “ Когда ты произносил проклятие? Это потому, что ты хотел, чтобы тебя запомнили? Потому что ты думал, что никому нет дела?”

Его глаза метнулись к моим, в них вспыхнула буря. - Ты думаешь, я уничтожил Стоунвик ради внимания?

- Я думаю, - прошептал я, - что ты не хотел исчезать.

Тишина между нами взревела громче любого спора.

Его плечи поникли, и впервые я увидела, как в них что-то промелькнуло, не гнев, не высокомерие, а страх.

“ Ты не понимаешь, ” пробормотал он. - Никто никогда не поймет.

“ Тогда скажи мне, ” настаивал я. “Хоть раз в жизни просто скажи это.”

Тени вокруг нас сгустились, клубясь, как дым, приглушая очертания его фигуры, пока он не стал выглядеть скорее кошмаром, чем человеком. Но его голос все равно прорвался, низкий и надломленный.

“ Я не хотел, чтобы меня забыли. Его глаза встретились с моими. - И после того, что у меня отняли, я, конечно, хотел.

Эти слова звенели внутри меня, как набатный колокол.

Это было так, не так ли? Вся жестокость, разрушение, само проклятие коренились в этой жажде. Не власти. Не победы. Памяти. И потеря.

Он хотел иметь значение.

Но что у него забрали?

И хотя все во мне кричало, что мне должно быть все равно, что я никогда не позволю такому признанию укорениться, моя грудь все равно болела. Потому что разве я тоже не боялась раствориться в ничто? Разве я не волновалась, после того как ушел Алекс, после того, как выросла Селеста, после того, как моя собственная жизнь рухнула, что, возможно, я уже угасаю? Что, может быть, никто бы и не вспомнил обо мне, если бы я не боролся за что-то большее?

- Гидеон, - прошептала я срывающимся голосом.

На долю удара сердца его взгляд смягчился, и я увидела не Мага, не врага, а мальчика, которым он, должно быть, был до того, как тени вонзили в него свои зубы.

Сон исказился, воздух завибрировал, земля подо мной треснула, как стекло. Его фигура расплылась, голос отдавался эхом.

“Помни меня”.

Я ахнула, пытаясь дотянуться до него, но тени нахлынули, как волна, увлекая его назад, топя.

Тьма сгустилась вокруг меня.

А потом...

Отчаянный стук разбудил меня.

Я втянула воздух, выпрямляясь так быстро, что у меня закружилась голова. Комната снова обрела четкость, когда огонь в камине догорел, Киган пошевелился рядом со мной, и его дыхание было тяжелым, но ровным. Моя рука все еще лежала на его руке, погружая меня в реальность его тепла.

Стук раздался снова, громче и настойчивее.

“Мэйв!” - прошипел голос из-за двери. “Открывай, быстро!”

Мое сердце бешено заколотилось в груди.

Я осторожно соскользнула с кровати, натягивая одеяло обратно на плечи Кигана. Он не пошевелился, только слабо застонал, погрузившись в свои беспокойные сны.

Я прошлепала по полу, мои босые ноги беззвучно ступали по ковру, каждый нерв во мне был напряжен. Сон все еще цеплялся за меня, эхом отдавались отрывистые слова Гидеона: Если я умру, никому не будет дела.

Я потянулась к двери, пульс бешено колотился, настойчивость стука отдавалась в моих костях.

И когда моя рука сомкнулась на задвижке, я прошептала себе: “Лучше бы это было не из-за него”.

Потому что я не был уверен, сколько еще смогу выдержать.

Без названия

Глава двадцать седьмая

Я прижала ладонь к двери, отчаянный стук отдавался вибрацией в моих костях, но я открыла ее не сразу. Мое дыхание вырывалось неглубокими рывками, мое тело все еще находилось между кошмаром и явью.

Я обернулась, и мой взгляд упал на Кигана.

Он все еще спал, грудь поднималась и опускалась, губы приоткрывались в тихом, неровном дыхании.

Киган не заслуживал ничего из этого.

Волосы прилипли ко лбу, лихорадка не спала полностью, но стала более устойчивой, чем несколько часов назад. Он выглядел таким хрупким, что у меня защемило в груди.

И вот тогда нахлынуло чувство вины.