Потому что, по правде говоря, они были правы. И у меня закончились оправдания.

Комната пульсировала от огромного количества факторов стресса.

Стелла драматично фыркнула, как будто сама по себе личность могла прижать тени к земле. Белла присела на корточки, ее лисий хвост раздраженно подергивался, как метроном, а Сконк постукивал сковородкой по колену в ритме, который кричал о скуке.

Я взглянула на светящийся посох Новы, пока она продолжала бормотать успокаивающие слова над распростертым телом Гидеона, в то время как я стояла в ногах кровати, сжав руки так сильно, что ногти впились в ладони.

Мое дыхание стало неглубоким, неровным. Не из-за открывшегося передо мной зрелища, а потому, что головоломка, наконец, начала давить на меня со всех сторон, с зазубренными и неразрешимыми краями.

Киган. Гидеон. Круг. Путь голода. Жертва.

Ничего из этого не выстроилось в ряд.

Магия, необходимая для создания круга, была древней, старше Академии и Оберегов. Дело было не в грубой силе или причудливых заклинаниях.

Речь шла об Уилле. Об энергии, добровольно влитой в связь, достаточно сильную, чтобы расколоть проклятие и разорвать работу Мэлор на части.

Охотно. Это была петля.

И здесь лежал Гидеон, пойманный в ловушку перетягивания каната между тенью и дыханием, его тело слабо подергивалось даже во сне. И на другом конце города Кигану было так же плохо, лихорадка съедала его заживо, проклятие вгрызалось в ребра так, словно на это ушло все время в мире. Двое мужчин на смертном одре. Два якоря, которые не могли даже держаться устойчиво, не говоря уже о том, чтобы придать кругу необходимую энергию.

И, что еще хуже, враги.

Я крепко зажмурила глаза. Было слишком легко вызвать в воображении образ: я тащу сюда Кигана, прижимаю его плечи к плечам Гидеона, поддерживаю их обоих, как кукол, и мой отец стоит рядом со мной.

А затем обратился к древней магии, которая была выше моего понимания.

Но в тот момент, когда Киган открыл глаза и обнаружил там Гидеона...

Ярость.

Предательство.

Отказ.

Он никогда бы добровольно не вступил в круг, если бы это означало привязать себя к человеку, который преследовал его на каждом шагу и угрожал уничтожить Стоунвик.

А Гидеон, когда он открыл глаза?

Гидеон бы рассмеялся. Даже если бы выбор был между тем, чтобы отдать свою энергию Стоунвику или быть похороненным на глубине шести футов, он выбрал бы могилу назло. Он забрал бы проклятие Мэлора с собой, просто чтобы доказать свою правоту.

Круг был не просто о телах в нужном месте. Он был о единстве и согласии. И это согласие было невозможно.

Этот конфликт сводил меня с ума.

Мне хотелось смеяться, плакать, сорвать одеяло с дергающегося тела Гидеона и выбросить его в окно. Я хотел вернуться в Академию, трясти Кигана, пока он не согласится позволить мне нести это бремя за него, затем развернуться и трясти Гидеона, пока он не перестанет быть Гидеоном. Но даже в моих самых отчаянных фантазиях ничего из этого не сработало.

Тени снаружи становились все темнее. Я чувствовал, как они давят на гостиницу, скользят по стенам, шепчутся за окнами. Теперь их смех был тише, почти терпеливым, как будто им не нужно было спешить. Как будто они знали, что мы уже распутались без их помощи.

Серебряная Волчица бродила, где ей заблагорассудится, и ее присутствие было еще одной загадкой, которую я не мог разгадать.

Киган был больнее собаки. Не хочу каламбурить, хотя он все равно проник в мой мозг, горький и острый.

Мэлор был где-то там, вероятно, прислонился к дереву, ухмыляясь, ожидая, когда мы задохнемся от собственной безнадежности.

А я? Я стояла здесь, наблюдая, как все это рушится, мое собственное отражение в окне выглядело все более безумным с каждой минутой, в то время как моя мама топала каблуками по коттеджу.

Я прижала ладони к столбику кровати, пока костяшки пальцев не побелели. Я не могла продолжать описывать эту проблему. Я не могла продолжать жонглировать своей преданностью Кигану, своим страхом перед Гидеоном, своим страхом перед проклятием, учениками, Защитой, всем хрупким беспорядком Стоунвика.

Что-то должно было сломаться.

Что-то должно было измениться.

И тут, в таком внезапном порыве, что я чуть не покачнулся, меня осенило.

Мысль встала на место с ужасающей ясностью. У меня перехватило дыхание, и грудь заныла от ее силы.

Впервые за несколько дней шум утих. Шум голосов, натиск страха и долга, бесконечная спираль "что, если", наконец, смолкли.

Я знал, что мне нужно делать.

Я не смотрела ни на Нову, ни на Стеллу, ни на Беллу, ни на Сконка. Я не смотрела на лицо Гидеона, покрытое тенью. Я не позволяла себе думать о воспаленных глазах Кигана или о тяжести его мольбы.

Я просто выпрямился, вытер трясущиеся руки о плащ и спрятал откровение глубоко в груди, где его пока никто не мог увидеть.