Больше всего, из того что происходит дальше, она помнит перемену настроя пришелицы. Не когда первый топор входит, и даже не на пятом рубящем ударе. Она всё ещё уверяет, что хочет разговаривать, что она мирная, что она терапевт, что бы это ни значило. Затем какой-то порог всё же достигается, но это порог терпения, а не восстановительной способности. Внезапно то, что находится в середине всей этой мясорубки, взрывается наружу, полностью теряя форму. Человеческие куски отпадают в стороны. Но это ничего, потому что вокруг полно других человеческих кусков, готовых к поглощению. На мгновение Неко видит одну омерзительную пауко-тварь, раздутый мешок из крови и тканей, трясущийся и выпирающий поверх нескольких десятков уродливо-скошенных конечностей, которые ещё недавно были всеми теми отдельными людьми, так свирепо орудовавшими своими клинками. Она делает несколько ужасных ковыляющих шагов в сторону ворот, потом обваливается внутрь себя, и из неё поднимается...

Женщина, терапевт, только её форма рябит, вздувается пузырями и подрагивает, как будто она сражается за то, чтобы вспомнить, кем и как ей полагается выглядеть.

— Не надо! — единственное слово, что вырывается у неё изо рта, но оно окружено множеством жидких звуков, которые вообще никакие не слова.

Удин уже посылает следующую волну. Придерживал до сих пор, потому что это всегда было их последним оружием против дикой природы. Топливо тяжело производить, оно составляется по древним тайным рецептам Инженеров, предположительно восходящим к первым дням высадки, когда все их предки спустились с неба по Бобовому Стеблю. Когда началась их война с этим миром. Когда началась их вотивная соработа с ним. Обе эти вещи — одновременно, — не противоречат друг другу.

Штуковина, похоже, не узнаёт огнемётов, которыми размахивают обработанные асбестом защитники, но огонь — узнаёт. Тщательно отмеренная волна пламени прокатывается по ней. Она трескается и чернеет, отступает от них, сбрасывая обугленные скорлупы себя, и подбирая ещё материал с земли. Так её продвижение уже вспять записано в череде хрупких скульптур, идеально воспроизводящих её лицо и выражения.

Они пробуют её окружить и убить, но она не стоит на месте. То, что в итоге убегает в сторону лесной кромки, уже мало что от человеческого в себе имеет: оно формирует и поглощает конечность за конечностью в своём стремительном бегстве, оставляя за собой пепел, а спина у него пузырится и трескается в жару.

9.9

Топоры ощущаются так, будто вгрызаются в саму Миру. Не в её плоть, а в того индивида, которым она хочет быть. Каждый удар вскрывает её хрупкую шкатулку и высвобождает содержимое. После того, как этого становится достаточно — жестокого насилия, воздействующего на её психику, и чисто физического ущерба, нанесённого её телу, — она на мгновение теряет Миру. Другие её части вздымаются через все нарубленные ими прорехи, и она защищается. Точнее — не защищается, потому что на это новое «я», которым она становится, они не нападают. Это «я» просто очень-очень хочет разобраться, что происходит, и кто все они такие, и каково это — быть ими в тот момент, когда они умирают. Она не нежная, но это скорее бурная восторженность увлечённой собаки, чем то дикарское свежевание, что они над ней устроили. При этом она эффективнее, чем были они, и наследует их — по кусочкам и обрывкам, слишком много отдельных надежд, желаний и страхов, и боли, так много боли, а причиняет боль она, и вселяет ужас, и обрывает все эти надежды и желания, и она это ненавидит, но нужно некоторое время, чтобы обуздать себя, — а к тому моменту они все уже мертвы.

Она останавливается. Она дышит. О Боже, они посылают к ней ещё людей, как будто она и так уже не перекормлена расчленёнными обломками стольких из них. Ей хочется закричать: Хватит, хватит, я полна. Но потом приходит пламя.

Пламя она вобрать в себя не может. Оно не живая ткань, и даже не вещь. Не элемент, как верили некоторые древние философы, а процесс. Процесс освобождения. Обычно она сама вся про освобождение, но то, что оно освобождает — проще, чем то, с чем сталкивается. Огонь — это разрушение. Первое великое оружие раннечеловеческого арсенала.

Она отступает. Она не может до них дотянуться, вступить в контакт и объяснить, до чего она мирная, а вместе с этим объяснением разделать их на их составные части и обрывки. Она отступает всё дальше. Мира — как плёнка масла на поверхности кипящего котла. Она теряет себя, забывает себя, собирается заново. Я есть я. Я есть Мира. Я — личность. Но огромная толща её, что одновременно и множество людей, и вообще никто, толкается, борется, извивается.