Она добирается до деревьев. Хотя они и лес пытаются поджечь, но огонь не распространяется, и нечто, у чего есть смутное понятие о Мире, вваливается в густой лес, но там мир поднимается против неё тоже. Насекомые её облепляют, кусая, жаля, умирая. Черви, корневища и корни врезаются в неё снизу. Споры покрывают её удушающим слоем яда. И это — яд. Мир учит её, учит тому, как её не впускать. Звери её терзают. Они умирают, но, умирая, уменьшают её. Она — отвергнутая Богом, несущая печать божественного неудовольствия, и всё в мире против неё обращено.

Она ожесточается, бежит в дебри, меняя то, чем она является, и то, как она реагирует, чтобы отразить натиск творения. И где-то, натянутая до предела и обтрёпывающаяся по всей этой дикой сумятице, Мира отчаянно цепляется за существование, тонкая, как оболочка мыльного пузыря.

ЧАСТЬ 10 ПЕРВАЯ ЭПОХА

Гибель Богов и После

10.1

— Они нас саботировали, — говорил Хартманд. — Они целились в нас. Из зависти. Они нас вырубили.

Милнер нашёл несколько ламп на батарейках в аварийном шкафчике, который им с Котт пришлось вышибить со стены, чтобы вскрыть. Как и всё остальное, его функциональность была переусложнена и завязана на Домуса. Домус — мёртвая система, как и все их системы. Теперь они сидели в тусклом янтарном свете пары светящихся полусфер. Рабочие лампы, из тех, что предназначены помочь какому-нибудь инженеру-специалисту на время досадного, но кратковременного ремонта, когда обычное освещение вышло из строя. Инженеров-специалистов у них не было. Были только Домус и роботы, и все они были из строя выведены. Милнер — самое близкое, что у них было к ремонтнику, и он уже не сумел выжать из их предельно навороченной системы даже писка.

Свет погас. Реакторные процессы шли по циклу, что, по словам Милнера, займёт до завершения около сорока девяти дней. После чего, в качестве меры безопасности, режим по умолчанию был выключение, если только не поступит код от Домуса. Милнер не знал, как ввести такой код вручную, даже если бы это в принципе было возможно. Впрочем, это не имело значения, потому что операционная система, что позволила бы ему это ввести, была так же обесточена. Реактор теоретически подавал им доступную энергию, но подключиться к ней ни для чего они не могли. Тот факт, что он давал им некоторое тепло, компенсируя потери от излучения в космическом вакууме, был лишь побочным эффектом. Экономическая мера, встроенная в физическую конструкцию «Панкреатора». По правде говоря, — сказал Милнер, — станет неудобно жарко, пока реактор дорабатывает свой цикл, потому что все системы охлаждения выведены из строя, а сбрасывать тепло в космос довольно трудно. После чего быстро станет холодно.

— Может, надо окно открыть, — язвительно предложил Пил.

О людях узнаёшь многое по тому, как они ведут себя в кризис. Пил становился ещё большей сволочью. Никаких конструктивных предложений с его стороны не поступало вовсе, но это не мешало ему открывать рот при каждой возможной оказии.

Скрубберы воздуха представляли собой более непосредственную проблему. У них было около пятидесяти дней химических запасов, чтобы поглощать CO2 и выдавать свежий кислород, но насосы стояли. Их можно было приводить в действие вручную, что оказалось едва ли не единственным стандартным правилом безопасности, которое Хартманд не отменил, вводя объект в эксплуатацию. Это означало, что кому-то придётся мучительно качать рычаг, как какому-нибудь средневековому холопу. Вращающаяся секция сама по себе создавала определённое движение воздуха, но были части корабля, по большей части их индивидуальные каюты, которые быстро становились душными. Лучше было сидеть в самом командном узле. В обществе друг друга. Постоянно.

— Они не могли позволить нам победить, — снова жаловался Хартманд.

Дорчесон, качая рычаг, крякнула. Судя по выражению лица, вряд ли в знак согласия, но она берегла дыхание для работы. К этому моменту даже Хартманд, вообще-то, отсидел свою очередь у насоса, но Котт не была уверена, надолго ли этого хватит. Единственным, кто с самого начала не вкладывался, был Пил, который попросту ни в одну из их операций не включился. Говорил, что смысла нет. Говорил им, прямо в лицо, что они — новаторы, великие мыслители, основатели новой Земли — уже ходячие мертвецы, переиграны энтропией. Теперь тирада Хартманда явно оказалась ему уже поперёк горла.

— Дело не в тебе! — плюнул в него Пил. — Дело не в нас. Ты думаешь, посреди войны, сжигая границы, города, страны, кто-то подумал: «Те венчурные магнаты, что свалили годы назад, — не забыть бы про них»?

— Керн это сделала, — простонал Хартманд. — Она меня ненавидела. Она не могла вынести, что я её обошёл. Терраформирование...

— Керн забыла о тебе в ту минуту, как ты улетел, — с издёвкой сказал Пил. — Она знала, что ты проиграл. Она тебя разорила на Земле, иначе бы ты никуда не сбежал. Ты правда думаешь, кого-то ещё удалось обмануть, что твоё улетание сюда всего лишь вчетвером — это не чистой воды трусость?

Котт хихикнула. Не сдержалась. Хихикнула, потому что это было ужасно, потому что это было правдой, и потому что это была единственная вещь, которую никто и никогда не должен был говорить Хартманду. Эго этого человека было как огромная набухшая киста. Проколи её — и получишь могущественный выброс жёлчи.