Лицо Хартманда на мгновение утратило всякую живость, как будто он умер. Затем оно сжалось в сфинктер ярости, и он прыгнул. Не на Пила — за слова, а на Котт — за смешок. Он издал какой-то звук, просто грубое, задыхающееся клокотание. Трупы слов слиплись друг с другом и заткнули ему горло, так, что ничего связного оттуда не выходило. Он вцепился одной рукой ей в плечо, как тисками, а другая шарила у неё по горлу. Она упала назад, на скошенную поверхность, что когда-то была панелью управления, а теперь просто голым пластиком. Её края впечатались ей в поясницу, и она закричала. Весь командный узел вокруг них словно бы содрогнулся, как будто всё это время он был просто картонной декорацией.

Пил кинулся на Хартманда, пальцы вцепились тому в волосы, рвал его за воротник. Затем Дорчесон бросила рычаг, чтобы схватиться с Пилом, и вот они уже вчетвером неумело сцепились друг с другом, царапаясь, вбивая колени, локти, — удары наносились неумело и принимались угрюмо. Пиная стены, пока Милнер кружил рядом и заламывал руки, говоря вещи, слушать которые никто не удосуживался.

— Дело не в нас! — визжал Пил.

Какой бы коктейль он не закачал себе в мозг, — он впал в нечто вроде агрессивного приступа эпилепсии: он молотил всеми конечностями, бодал головой Дорчесон, хлопал Котт по лицу.

— Дело во всех! Дело во всех! Они вырубили всё! Раз за разом, — пока один за другим они не расслышали действительно, что он говорит, и не отступили от него. В конце концов остался только Пил, на спине на полу командного узла, колотящий по своим внутренним демонам, а ногти прочерчивали линии на его же собственном лице, пока он выл: — Дело никогда не было в нас! Все мертвы! Все мертвы, и мы не заслуживаем жить! Наконец даже его голос сошёл в тишину, и все они, в синяках и растрёпанные, — все, кроме Милнера, уставились на Пила и друг на друга.

— Это не... — сказала Дорчесон. — Это же не значит...

— Это чушь, — постановил Хартманд.

Его самообладание снова было на месте, натянуто на голову, как плохо сидящая рубашка.

— С чего бы им... — Его рот складывал формы, — пока он пытался выстроить некую линию рассуждений, в которой он снова помещался в центре вселенной, пусть даже в качестве жертвы.

— Можем мы как-нибудь наскоро сколотить что-нибудь, чтобы подключиться к приёмникам? — нервно спросила Котт. — Просто... просто посмотреть, что там есть. С Земли. Даже если ничего расшифровать не сможем. Просто посмотреть... В смысле, я уверена, мы услышим... они там восстанавливаются. Бои закончились, и они... снова разговаривают.

Её слова уходили шёпотом в тишину, как сброшенная змеиная шкура.

Мокрые глаза Пила посмотрели на неё. Она ждала, что он опять начнёт свою тираду, но её слова он оставил в покое; с отчаянной, детской надеждой на то, что она может оказаться права.

Милнер, как оказалось, мог попробовать. Если бы её кто-нибудь на любой более ранней стадии предупредил, что Оттис Милнер станет Самым Ценным Игроком в их дисфункциональной команде, она бы вошла в истерический припадок. Но у этого человека нашлось ровно столько практической электроники, чтобы сколотить работающий на батарейках Рубе-Голдберговский агрегат, что подключался к приёмникам. Подавать в нужные системы достаточно питания, чтобы по-франкенштейновски вдохнуть в них немного жизни, исключительно ради целей прослушивания.

Когда там ничего не оказалось, они решили, что Милнер, на самом деле, никакой не Самый Ценный Игрок, а всё запорол, и по очереди принялись ковыряться в этом сами. Спрашивая у Домуса проверить их работу или вывести данные, потому что это была привычка, в которую они все впали, а затем слушая тишину мёртвого ИИ. Той штуковины, что делала всю настоящую работу.

К этому моменту к ним снова присоединился Пил, после некоторого времени у себя в каюте. После своей вспышки, своей истерики, своего срыва. Загнанный обратно в их общество спёртым воздухом. Гнетущим накоплением тепла. На колоссальной ломке после последней своей запойной сессии, требовал, чтобы они пустили реактор питать вентиляторы. Только вот Милнер объяснил, что это только переместит тепло с места на место, а сами вентиляторы будут вырабатывать его ещё больше. Их буквальная неспособность от него избавиться и была настоящей проблемой. К этому моменту все они были наги, неаппетитности их тел выставлены на обозрение в цвета болезни выкрашенном свете ручных ламп.