Целая аудитория к этому моменту собралась, прямо как на детский час сказок. Керн, распределённый интеллект корабля, притворяющийся, что персонифицирован в паукообразном роботе, потому что Катону нужно, куда визуально фокусироваться при общении. Сам Катон, висящий в воде, его сегментированная задняя часть слегка подкручена, как угрожающая пунктуация. И тот, второй паукообразный робот, который, как выясняется, есть двое пауков в одном роботе-скафандре. Нет, просто в роботе. То, что удалось спасти и загрузить из умов Порции и Фабиана. То, что они пришли к совместному осознанию своего положения, задержало рассказ о Мире, который вот-вот должен был развернуться. У них двоих, — понимает Алис, — тяжёлый день. Ей от этого, вообще-то, легчает. Не в злом смысле, просто до этого монополия на тяжёлые дни принадлежала ей, а теперь очевидно, что кому-то двоим сейчас существенно хуже, чем ей. Порция - Фабиан — Портифабиан плохо восприняли вердикт Керн, что это положение постоянное, и что нет никакого способа их развести обратно на отдельные сущности. Они сражались с самим собой — самими собой? за право сообщить Керн, что она — жалкая тень оригинала, и что им необходимо вернуться туда, где властвует Аврана Керн, которая, надо полагать, лучше во всём этом разберётся. Керн — Авигаэль Керн, — оплакивающая утрату своего самого первого ребёнка-экземпляра, принесённого в жертву ради спасения этих неблагодарных / этой неблагодарной, — восприняла это, в свою очередь, скверно. Использовать Катона для разряжения напряжённости, вероятно, было бы всё равно, что использовать пулемёт для целей стоматологии. Значит, оставалась Алис.

Бестелесный ИИ, проблематично перевоплощённая пара пауков, стоматопод. Инопланетяне. Все земного происхождения, но других инопланетян уж точно не бывает для бедного Человека, каковой является Алис. Тогда как симуляция предъявляла ей целый спектр инопланетности, та вся была послушна прихотям её же ума, и потому на самом деле совсем не была инопланетной. А сейчас она может смотреть на них и считывать их: их паучность, их креветочность. И она вставляет себя в их середину и физически, и символически, держа очень точную дистанцию от передних клешней Катона, подняв руки, плавно поворачиваясь в воде.

— Я здесь, — говорит она. — Я, Алис, очень плохо понимаю, что происходит. Мы потеряли друзей и товарищей по экипажу, а я их даже не помню. Я всё ещё жду, когда эти воспоминания вернутся. Вы, Портифабиан, пострадали, а другие мертвы, и Мира пропала. Я знаю, что Мира для меня очень важна, но даже почему — не знаю. Если она внизу, на этой планете, значит, есть ещё один из нас, который жив. Если она пережила спуск.

«Она пережила спуск», — говорит Керн, — придавая словам странный оборот, как будто это, возможно, не такая уж и полностью хорошая новость.

— Тогда нам надо её вернуть, — говорит Алис. — Это главное, конечно же.

«Это... одно из главного».

— Спасти Миру, — настаивает Алис.

«Спасти — да».

— Миру.

Или — от Миры, — показывает Катон.

Алис остро чувствует, что контекст для этого у неё в голове есть, только вот не склеивается. Тогда Керн рассказывает ей о мире, который люди назвали Нодом, и о микробной сущности, что там жила. Жила простой жизнью, паразитируя на скудных вещах, но со способностью стать чем-то намного большим. Способностью, разблокированной, когда она внедрилась в людей и начала учиться у них изнутри. Сущность, что прежде захватила целый мир и разорвала его на части, убила миллиарды, в своём страстном желании переживать. Сущность, что впоследствии стала частью Панвидовой диаспоры, путешествует с людьми, в людях, или в человекоподобных телах, выращенных ей в пользование. Предоставляет свои услуги — как своего рода хранилище личностей, — тем, кто соглашается. И воздерживается от навязывания этих услуг тем, кто не соглашается. Хрупкое равновесие.

— И Мира...? — подталкивает Алис.

«Это — она», — говорит Керн. «Нодианская сущность. Одна её колония, но они удерживают все свои прежние „я“, накопленные и сохранённые. Самое эффективное средство кодирования данных, что мы когда-либо встречали».

— Удивительно, что вы её не переняли, — говорит Алис.

Наступает неловкая пауза.

—  Перенять —

значит стать, — сообщает ей Катон.

9.6

На обитателей укреплённого поселения то, что она — терапевт, впечатления, кажется, не производит. Что жаль, потому что в паре техник контроля гнева они, судя по тому, как они продолжают в неё стрелять, определённо нуждаются. Они стреляют в неё во второй раз и в третий, а потом перестают, поскольку желаемого эффекта это не даёт. Внутри много крика, который Мира едва различает, но толком не расшифровывает, отчасти потому, что она пока ещё перестраивает себе уши. К этому моменту то, что она перестраивает, это не то тело, что ей дали, а биомасса этой планеты, оказавшаяся весьма охочим слугой для... того, что она есть. Хороший партнёр для... её собственной самости, для того, из чего она сделана. Этому она научилась давным-давно, после того, как открыла для себя восхитительное разнообразие человеческого опыта, но до того, как открыла, что люди — отдельные существа, которые не она. Скверные старые времена, если так можно выразиться. Когда, лишённая человеческого общества, потому что она не оставила от них ничего связного, с чем можно было бы общаться, она блуждала по биомам своей родной планеты в наспех сколоченных телах, облачённая в панцирь из камней и мусора, притворяясь человеком. Убогая, отчаянная шарада. Раз испытав чудо и славу сложной неврологии, назад уже не отступишь. Только вот на этом мире строительный материал намного податливее.

Я всего лишь маленькая мышка, — думает она. Я никому не сделаю зла. Мне просто нужна моя доза сложной когниции, вот и всё. Уж лучше не мыслить никогда, чем мыслить — и утратить.

— Не могли бы вы, — окликает она стены, — прекратить в меня стрелять. Я правда не хочу никому из вас вредить.

Получается это чуть более угрожающе, чем она хочет, но все эти пули действуют ей на нервы.

Ворота наконец открываются. Она чувствует радостный скачок в сердце. Всё это, разумеется, большое недоразумение. Возможно, они теперь готовы взяться за небольшую терапию.

Однако у людей, что выходят наружу, вид отнюдь не рвущийся всё проговорить. Будь у них таковой, они, вероятно, не тащили бы с собой все эти топоры и мачете. Их лица полны страха, ярости и обобщённой потребности в насилии. Иногда это, само по себе, тоже форма терапии.