Только вот, по мере того как она приближалась, волочащимися от предвкушения нового взаимодействия с сородичами ногами, она поняла: это не оно. Не командный узел. Не лампы. Не богомерзкие Хартманд с Милнером, Дорчесон и Пил, — единственные другие уцелевшие обречённые во всей адской вселенной. Если ад — это другие люди, то вот эти люди, вот эти вот кошмарные люди... Но если это не её сокамерники, — тогда что это...?

Слабое, красноватое свечение, не такое, как болезненный янтарь ламп. Горстка отдельных точек света, как угли. Как глаза. У неё была собственная лампа, но она была выключена. Она брела в темноте. Стоит ей её включить, и это маленькое созвездие искр может исчезнуть, и она никогда больше его не увидит. Какая-то безумная, суеверная часть её ума включилась. Она приблизилась к огонькам, не зная, пляшут ли они у неё перед глазами или далеки, как звёзды, пока под ногой не оказалось что-то, и она не споткнулась, и огни не качнулись вбок вместе с её движением. Вот прямо здесь. На расстоянии вытянутой руки.

Металлическая пластина, под ногой. Она обследовала её голыми, ушибленными пальцами. Изогнутая, прохладная штука. Она не могла представить, что это. Огни мерцали, чуть ниже уровня глаз. Она всё ещё не отваживалась изгнать их лампой. Она протянула руку, нащупала незнакомые, неорганические контуры, и продолжила ощупывать. Кромки. Гладкий металл. Кисть. Она пискнула. Пластиковая кисть. Расслабленные пальцы, вялая хватка. О чёрт, это же один из роботов. Только вот роботы были мертвы. Они отключились вместе со всем остальным. У них даже внутренних батарей было не так много, они полагались на регулярную подзарядку от самого «Панкреатора». Когда пришёл сигнал, они попросту остановились. Один из них был как раз в этом коридоре, подключённый к пункту подзарядки такому же мёртвому, как и он сам. Она проходила мимо него много раз. Тот стоял, прислонившись к стене, не мешая ей. Но теперь... Она сдалась и включила лампу, увидела неподвижную человекоподобную фигуру, с прорехой в отделке, там, где грудная пластина отскочила. Что-то произошло. Огни — внутри. Полдюжины индикаторов питания. Что-то изменилось. Разложение, наверное. Только вот даже разложение — это процесс, а у них, кроме их собственных тел и того, что там сколотил Милнер, процессов не осталось. Смерть, что несёт открытый космос, не имеет дела с земными энтропиями вроде разложения. Огни в роботе означали питание, функцию, но питания не было, и ничего не функционировало. Она таращилась на него, пытаясь понять, что происходит.

Природа исцеляется.

Она хихикнула, услышала, как звук ушёл эхом по коридору. Услышала отдалённый звук того, как Хартманд опять разоряется. Она таращилась.

Дальше по коридору, в каюте Дорчесон, пара призрачных экранов замерцала в воздухе, отображая бессмыслицу, прежде чем погаснуть. Воздух там был спёртый и вонючий, какая-то биологическая реакция выпускала прогорклую потную вонь. Только вот никакой реакции, никакой вони быть не должно было. Им же полагалась чистая и стерильная смерть, разве нет?

Губы Котт дёрнулись. Она прижала руку ко рту. Её собственная весёлость начала звучать ей ужасно.

Дальше был вентиляционный люк, из которого выхаркивался странно пахнущий воздух. Она видела бесконечно малые частицы, поблёскивающие в свечении её лампы. То останавливался, то запускался, начинался и обрывался, так неритмично, что уже начинал звучать как язык. Невозможно. Разве только Милнер как-то... но она знала, что тот махнул рукой на попытки что-либо чинить. Как раз сейчас отсиживал свою очередь на ручке, пока его господин и повелитель разорялся. Если бы он и правда что-то запустил, она чертовски хорошо знала, что он бы им сказал. Захотел бы своё поглаживание по головке от Хартманда.

Звук — слева. Она обернулась, вытянув лампу. Увидела мертвецкое, кое-как собранное лицо Кена Пила, трупом надвигающееся из темноты, и вскрикнула.

— Пойдём со мной, — сказал его сухой голос. — Я хочу тебе кое-что показать.

Будто он переигрывал роль убийцы в какой-то отвратной драме. Правда, если и предстояло какое-то убийство, что ж, Котт уже некоторое время рассеянно перебирала мысль прикончить старика. С тех самых пор, как он впервые сделал ей подарок в виде божественности, без её согласия и без всяких гарантий. Оружия у неё при себе не было, но в самом крайнем случае она могла бы разбить лампу об его череп. Она хихикнула. Приняв это за поощрение, его выражение приобрело ещё более натужную благосклонность. Он повернулся и пошёл во тьму.

Она сжала свою слепящую лампу в одной руке и последовала. Он почти немедленно снова возник из тьмы, заставив её пискнуть.

— Свет, — сказал ей Пил. — Погаси свет.

Всё это — с той пресно-психопатической теплотой, как у гуру, вот-вот собирающегося потребовать, чтобы все выпили особый напиток.

— Иди к чёрту, — сказала она ему. — Нет.

— Тогда я не смогу тебе показать, Киткат, — сказал он. — Да ладно, ты же не боишься темноты, а?