Кабан водит рылом, трясёт массивной головой. Его пробивает дрожь. Голова у него поднимается, как будто пронзённая, маленькие глаза — широкие и круглые. Уши и щетина дрожат. Почти жалобный визг вырывается из глубины его бочкообразной грудной клетки.

Он начинает разваливаться.

Неко смотрит дальше. Хотя многое скверное она в своей короткой жизни уже перевидала, её желудок раздражается, и то немногое, что она сегодня ела, из неё выходит. Кабан растворяется, — щетинистая шкура отслаивается, сырые куски мышц соскальзывают. Выпадает глаз, жгуты за ним извиваются, как змеи. Его длинные челюсти разеваются, зубы дребезжат и рассыпаются, — целое гадание на причины его собственного разложения. Он визжал, но звук уходит в жидкое булькание, как будто жидкость сливается в пустоту. Одна конечность подкашивается, но, даже пока тело оседает к земле, кости уже расчленяются. Конечности, рёбра, позвоночник, — расходятся в большую кровавую мешанину мяса и белых голых окончаний.

Женщина встаёт из всего этого, цельная, невредимая. Ни следа того, где эти бивни её терзали и рвали. Даже клочки её одежды на ней держатся. Её кожа рябит, как вода, тронутая ветром, и почти вся кровь стекает прочь, простынями сходя с неё.

Она смотрит на Неко, прямо в глаза. В этом лице ужасная травма и мерзкое торжество, противоположные полюсы личности, силой сведённые вместе.

Она открывает рот. То, что выходит первым, звучит как древний Архивистский язык, на котором записывают свои истории. Затем идут слова, странно произносимые, искажённые, но узнаваемые: то, что "не человек", пытается говорить как человек.

Ни при каких обстоятельствах Неко не следует прямо сейчас развернуться и бежать обратно к Форду Четырёх Драконов, — не с этой штуковиной, готовой топтаться по её следам всю дорогу до дома. Но её терпимость к странностям мира достигла абсолютного предела, — и именно это она и делает.

9.3

Порция и Фабиан. Учёный-белая ворона и её верный помощник. Как, собственно говоря, становятся учёным-белой вороной, за пределами приличий своей дисциплины, в такой рыхлой, широко раскинутой и в целом снисходительной культуре, в какую разрослись Портиидские Панвидовые? В культуре, где главное правило, если честно: «Не мешай своими странностями моим странностям». Каковое покрывает целый спектр антиобщественных практик от «Не порти мне парад» до «Не уничтожай мне планету», и постоянно, хоть и полюбовно, пересогласовывается всеми сторонами. Такой текучий, всё время смещающийся балансирующий акт требует значительного количества технологической и коммуникативной поддержки, не говоря уже об исходном нановирусе, который развернули люди Керн, том, что дарит всем причастным разновидность эмпатии к другому, от которой не сбежать. Вести себя со всеми, как сукин сын, ты можешь, но при этом это чувствуешь. С опыта сходит вся вкусовая приправа. Так что каждый в общем знает, когда он ведёт себя как сволочь.

В такой среде красных линий не то чтобы много. А когда изначально безобидные одержимости заносят в проблемную область, вирусный ангел, сидящий у каждого на плече, обычно берёт слово. Люди (всех видов) выбирают более деликатные способы получить то, чего им хочется. Никто никого не громит. Никакому пауку не приходится напяливать судейский парик и стучать молотком. Портиидское общество, устроенное вокруг вибрационной взаимосвязанности с самого начала, искусно в договорных урегулированиях.

Порой, впрочем, это не срабатывает. Порой одержимости берут верх, или не удаётся предвидеть вред. В портиидском прошлом у них шла великая борьба с муравьями, у которых не было ни эмпатии, ни даже «я», и хотели они только «ещё муравьёв» и «поменьше всего, что не муравьи». Портииды нашли договорное урегулирование даже в той тяжкой ситуации, правда, несколько навязанное другой стороне. А не так давно...

Случались события. Провалы дипломатии или эмпатии. По большей части в малых масштабах, но одно, недавнее... Впрочем, «недавнее» — по меркам экипажа «Диссентера». Страшная беда, имевшая огромные масштабы. И сам корабль стал частью ее последствий. Корабль и его капитан.

Но Порция не совершала геноцидов, не уничтожала планет, не истребляла населений (всё это — в числе того, что происходило). Порция всего лишь учёный, чьё направление изысканий забрело в одну из очень немногих областей, куда её культура предпочла бы, чтобы она не заходила. А Фабиан... ну, Фабиан тоже там был. Держал пробирки и записывал методологию экспериментов. Хороший традиционный портиид-самец на подхвате. Надёжный. Именно так о нём думала Порция в те редкие моменты, когда о нём думала.