Фенник обследовали, просеяли ее кровь, записали активность мозга. Она слегла с легкой лихорадкой и небольшим насморком — вот и все, чем дело обернулось. Хиерон с ее людьми сумели выделить ответственный вирусный агент и сделать прививку от него — на случай, если Фенник была необычайно вынослива, а более иммунодефицитные колонисты пострадали бы сильнее. Черта нередкая — один из прощальных подарков умирающей Земли для многих.

— Помимо этого, — доложила главный научный сотрудник Ключевому экипажу, — никаких дурных последствий. Мир, терраформированный достаточно, чтобы годиться для земной жизни. В том числе для нас.

Косимир ощущала давление под ложечкой. Там сжимался и разжимался извивающийся кулак эмоций, укорачивая ей дыхание и разгоняя сердце. Отчего ее так проняло? Ведь именно на такое положение дел они и ставили, вложив в корабли-ковчеги эти колоссальные средства. Вторая Земля — с которой, оставалось лишь надеяться, ее потомки обойдутся бережнее, чем с оригиналом.

Ее потомки. У нее, может статься, будут потомки. Она смутно сознавала, что на Земле кое-кто до сих пор жил идеей семьи, детей. Только кое-кто, впрочем. Меньшинство. Тяжело смотреть в лицо своему ребенку, зная, что привел его в мир без будущего. Но вот мир с будущим. Косимир свирепо, до боли пожелала, чтобы можно было как-нибудь передать весточку Управлению проекта домой — нет, на Землю, домом ей больше не бывшую. Сказать Ханною, сказать им всем: вы были правы. Оно того стоило. Вот только Ханной мертв уже тысячу лет, и, может, к этому времени мертвы все. И, может, другим кораблям-ковчегам выпала участь похуже, а Гери Хартманд, стало быть, — великий межзвездный благодетель, прозорливый настолько, чтобы выстроить рай для детей своих детей. Что это означало для всех прочих миров на звездных картах, для рядового каталога имперского терраформирования? Стал ли хоть один из них вообще пригодным для жизни? Косимир этого не узнает никогда. Даже если ее собратья прибыли, преуспели и принялись слать сигналы в космос, до нее эти сигналы при ее жизни, скорее всего, так и не дойдут.

И все же надо слать сигналы, — решила она. У них тут была большая планета, хватило бы на сотню кораблей-ковчегов, не потерявших ни крупицы груза.

Следующие недели прошли в лихорадочной подготовке. Команда Илшира испытывала шаттлы и снаряжение для выживания. Наука подгоняла корабельные наборы для закладки фермы под почвенные условия на выбранном месте высадки. Киеравен со своей группой торжественно приготовил и съел подстреленное мелкое млекопитающее — после того, как его мясо признали безопасным. Косимир едва удавалось держать голову над приливом логистики и администрирования, что стучался в капитанскую дверь. Целой дополнительной команде, набранной из груза, поручили прививать всех подряд и проверять на аллергии — рутинная медицинская возня, которую можно было спихнуть на людей с толикой соответствующей подготовки. Оставалась Бартилоу.

Классицист оказалась в своем роде в уникальном положении. Будучи классицистом, представленным миру, лишенному поддающихся истолкованию реликвий, она осталась ровным счетом без дела. Так что она помогала там, где позволяли ее пригодности, но большей частью просто читала из личного архива восстановленных текстов и бродила по кораблю.

Там, на Земле, роль классициста была чем-то вроде отравленной чаши. Да, это значило, что ты эксперт в жизненно важной области. Ибо без классики как бы они истолковали хоть один из текстов Древних — вплоть до звездных карт и записанного приглашения Хартманда включительно. В то же время каждый до единого человек на Земле сознавал, что его все более мрачное существование можно целиком возложить к порогу тех же самых Древних. Сгинувших людей, у которых были власть и гордыня, но ни предусмотрительности, ни милосердия. Титанов, которые даже тысячелетия спустя пожирали собственных детей. Стань классицистом — и ты запятнан, будто все это черная магия, порочная по самой своей природе. Нелепо, но так уж повелось. В детстве Бартилоу была одиночкой, чужой даже собственной семье и самой себе. Ее тянуло к изучению Древних, потому что здесь и сейчас явно не были тем местом и временем, для жизни в которых она предназначалась, а вымысел не утолял того, что в ней жило. Жажды нездешнего, значимого, большего. В отрывочных, галлюцинаторных историях старой Империи она находила ощущение глубокого человеческого времени, что говорило с ее душой. Неудивительно, стало быть, что пригодности определили ее в классику. Дополнительное поругание, сопутствовавшее этой роли, немногое прибавляло к той дистанции, что и без того пролегала между нею и прочими людьми.