Образцы с беспилотных дронов у них уже были, но его команда, выходя парами, взяла еще. Они срезали траву и срывали листья, сорвали и одну соблазнительную на вид ягоду. Один попытался поймать длинноухого скачущего травоеда — «кролик», подсказала Бартилоу по связи, прислав картинку чего-то, пожалуй, отчасти похожего на тварь, на которую смотрел Киеравен, — но существо оказалось слишком проворным. Не настолько проворным, чтобы увернуться от пули, как выяснилось. Так что образец они добыли, но никаких трюков он больше показывать не будет.

Эхо выстрела заглушило гомон с деревьев. Оно словно раскатилось по всему девственно-новому миру. Внутри у Киеравена что-то сжалось. В ожидании, что боги, или хозяева, или чудовища этого места восстанут и вынесут свой приговор.

Тишина и ничего. Потом хор деревьев вернулся. Будто никакого вторжения, никакого святотатства и не было совершено. Будто их простили.

— Ладно, Фенник, — сказал он. — Твой черед.

Фенник кивнула. В нее вкачали все прививки и профилактические средства, какие только сумели придумать люди Хиерон. Если Киеравен оставил за собой честь первым поставить на этот мир человеческую ногу, то Фенник предстояло другое первенство.

Осторожными, выверенными движениями Доброволец расстегнула застежки шлема. Киеравен видел, как в дисплее ее забрала вспыхивают всевозможные предупреждения — и каждое по очереди отключается той властью, что он ей даровал. Она сняла шлем. Ее глаза на миг метнулись к нему, прежде чем она сделала первый вдох. Ничего такого, что могло бы ей навредить, они уловить не могли. Ни токсинов, ни прионов, ни смертоносной чумы — но они не знали того, чего не знали, и вот вам испытание. Фенник дышала и дышала, потом вернула шлем на место. Самокарантин — из скафандра в герметичный лабораторный бокс, где люди Хиерон осмотрят ее и подождут, не умрет ли она.

С этим было покончено, и пора было уходить. Они прибыли сюда не исследовать, не втыкать флаг, не начинать колонизацию. Они прибыли взять пробы, дать приборам потикать и посмотреть, умрет ли Фенник. Киеравен уже, собственно, поворачивался, чтобы идти, когда оно вышло из деревьев.

Призванное выстрелом? Приманенное запахом живой человеческой плоти, выпущенным, когда Фенник сняла шлем? Киеравен понятия не имел. Логичнее всего — просто продиралось сквозь деревья к реке напиться и не имело к ним никакого отношения; гипотеза, в которую он ни на миг не поверил.

В холке оно было выше него. Холка была самой высокой его частью, ощетинившейся зазубренной пилой костяных шипов. Голова была длиннорылой, челюсти отягощены изогнутой путаницей клыков. Уродливая и функциональная, как ковш-захват землеройного автоматона, и столь же готовая обратиться в оружие. Оно было огромным — три тонны мышц и костей, покрытых грубой серой шерстью. Голову бугрили наросты и пластины органической брони, что выглядела плотнее и действеннее пластикового панциря их скафандров. Где-то там сидели маленькие красные глазки, поблескивавшие злобой. Он, конечно, это воображал. Это было животное. Никак оно не могло ненавидеть его настолько, насколько ему это чувствовалось.

— Отходите к шаттлу, — велел он команде. — Готовьте шлюз к прокачке.

Тварь сделала тяжелый шаг вперед. Он ощутил его сквозь подошвы. Что-то первобытное в его сердце и нутре говорило с ним: об охотнике, ставшем добычей, о кострах в ночи и глазах во тьме. К тому времени, как «Мардук» отбыл, на Земле не осталось ни хищников, ни вообще крупных животных. У Киеравена не было чувства доисторического, не было понимания минувших эпох, когда Земля кишела мегафауной. Он и его команда были, пожалуй, первыми людьми за тысячелетия, у кого случилась такая встреча.

Оно издало звук. Даже приглушенные, его слуховые рецепторы донесли его с нежеланной ясностью. Звук совершенной ярости — визг, вопль и рев разом. Потом оно бросилось. На него, на его команду, на шаттл. Один прямой рывок, чтобы стереть их всех.

У всех у них были стволы. Разумеется, были. Последний довод Безопасности, когда требуется обеспечить что-то без всякой пощады. Киеравен вскинул свой к плечу немедля, рявкнув приказ еще до того, как палец стиснул спусковой крючок. Его людям разрешение, в общем-то, и не требовалось — при виде трех тонн зверя, летящих на них. Набери оно полную скорость — всех этих стволов не хватило бы, но оно еще разгонялось, когда его встретил металлический дождь их ответа. Оно все еще неслось на них, шкура в красных пробоинах, внутри виднелась переломанная кость, одна нога вывернута назад слаженным шквалом огня. Когда оно рухнуло и пропахало траву клыками, оно было так близко, что он мог бы протянуть руку и ткнуть его в кончик рыла.

Его громадная туша содрогнулась, голова накренилась так, чтобы один безумный глазок мог уставиться на него снизу вверх.

Ты и я, — говорил этот взгляд. — Это еще не конец. Но Киеравен взвесил лес чудовищных зверей против нужд всех тех людей наверху, на «Мардуке», и сказал чудовищу, беззвучно: Меня это устраивает.

8.5