Всё болит. В животе нехорошо. В голове нехорошо, из-за всех тех разрывов последовательности, которые симуляция ей подсовывает. Она справляется с колоссальной дозой телесной дисморфии, — потому что её тело кажется ей не своим и делает такое, чего обычно тела делать не должны, — например, залечивать смертельные раны. К тому же мир тоже ведёт себя странно.  Делает такое, чего он тоже делать не должен. В почве, где она ступает, происходит какая-то странная активность. Что-то вроде... в основном жуки. Жуки — вот что там происходит. Гноятся и поднимаются из земли, поедают её следы. Жуки и плесень, — как будто в этой симулированной жизни Теория Самозарождения полностью в яблочко. Как будто она порождает грязь и гниющую жизнь везде, где ни пройдёт, — только это не её жуки. Они пожирают всякий её след в тот же миг, как только она наступает, — а когда она останавливается, она чувствует их извивающиеся зубы под подошвами. Щекотка, потом уколы, потом боль. Мир её отторгает. Она ускоряет шаг, и позади неё на земле появляется череда мимолётных рябей пожирающей жизни, словно она прыгает по воде.

Симуляция сегодня безумна. Она твердит себе это раз за разом. Говорит это вслух. Даже поёт. Симуляция безумна, тра-ля-ля! Голос у неё срывается, — потому что у неё был период терапии, — интенсивной и крайне специализированной нейротерапии, — сугубо экспериментальной. Цель терапии была — восстановить в её сознании объективность, — чтобы она могла отличать симулированные переживания от переживаний в Объективной Вселенной. Раз уж человеческого суждения оказалось недостаточно, чтобы проникнуть сквозь обман машины на Имире, — ей нужна была более широкая перспектива, с разбором тончайших деталей. Ей — этой Алис — это было необходимо.

Это было нужно Алис.

Итак, нейротерапия обеспечила это для Алис. Как ведьма, предлагающая проклятую сделку, с испорченным зельем. И Алис в отчаянии согласилась, потому что обычная доступная медицина не помогала, оставалась одна эта сделка с дьяволом. Настолько неодобряемая всеми остальными, что приютить её согласился лишь корабль сумасшедших изгоев.

Алис останавливается, чувствуя, как под ногами снова нарастает неприятность, но два откровения наконец пробили её попытки самообмана. Три, вообще-то.

Третье, бонусное — три по цене двух, — открытие: осознание, что что-то в ней это обожает. Как леденец. Страдание, дискомфорт, травма. То, что живёт в ней, до всего этого голодно, — лакает его, как кошка. Жадно смотрит на это через тонкое стекло, что разделяет их, — и думает Да.

Среднее откровение, то, что в самый раз, — понимание того, что это не симуляция. Терапия сработала, — и она способна отличать. Всё это настоящее. Зверь, ружьё, заживление, жукородящая земля. Только даже не то что терапия сработала, — потому что смотри, ну, Откровение Первое.

Каковое, разумеется, состоит в том, что она — не Алис. Или, по крайней мере, она в не большей мере Алис, чем в множестве других идентичностей. Устроилась её жизнь — жизни? — так, что одна идентичность носится поверх её безликости, — чтобы ей было кем быть. Но побег, крушение и всё это выбило её предпочтительную персону — ту, над которой она столько работала, — и на её место въехала Алис.

Алис. Её пациент. Пропащая Человеческая женщина, которой она предложила экзистенциальное лекарство. Ценой которого была... Алис. Женщина с тысячей невозможных жизней. Редкий приз для такого сорта голодной до опыта монстрицы, каким является она — эта не-Алис на планете.

Ноги горят — черви щипаются. Она подпрыгивает и потом снова начинает двигаться, слегка сбиваясь, потому что забывает, для чего разные части тела предназначены, а её образ себя расплёскивается, как...

Как некая протеическая слизь. Масса рождения и умирания на микроскопическом уровне. Клякса-монстрица из открытого космоса. Паразит, что научился быть личностью, заучивая отдельных личностей, вставляя себя в сложный танец их нейронной активности. Длинная цепь носителей, — и каждый из них похоронен в ней заживо. Будь у неё достаточно спокойствия и времени, она могла бы быть любой их комбинацией. Ровно так же, как она была Алис. Но она не Алис, — она...

Монстр набрасывается на неё, пока она пытается вспомнить имя. Удар, достаточный, чтобы ломать кости; тонна зверья вбивает её в лесной пол, который мгновенно взрывается извивающимися многоножками по всей её спине. Он чешуйчатый, с зазубренными шипами вдоль хребта и выступающими из-за головы. Челюсти составляют целую треть его длины, набитые бивнями и, кажется, всеми возможными формами зубов, какие когда-либо эволюционировали. Передние конечности — копыта, которые будто хотели бы быть когтями. Его глаза — крошечные, безумные, розовые.

Я — Мира, — Мира наконец понимает. Вот какая идентичность у неё была в ходу, — как у терапевта Алис. Её собственная идентичность. Ремесленная, та, что она собрала из деталей, — не унаследованная от носителя. Эксперимент, приключение. Новое и хрупкое. Не мудрено, что оно свалилось со всей этой суматохой.