Длинный коридор, без света, если не считать их собственных ламп, как будто они пробираются через какое-то земное подземное царство. Алис через визор выглядит нездоровой. Или, во всяком случае, именно так её выражение лица транслируется ему. Пастозная и потная, губы дрожат.

— Сломаешься —

будешь брошена, — сообщает он ей. В его бронированном скафандре есть индикаторы, считывающие его движения, читающие, как его цвета вспыхивали бы в воде, и они говорят Алис и Керн уже электронно. Когда Алис отвечает, из проекторов у него под глазами стробирует последовательность вспышек, переносящая закодированную Человеческую речь через цивилизованный канал.

«Ты это видишь?» — спрашивает она. «Это же не по-настоящему».

Катон ощущает укол раздражения, но затем некий странный обратный откат. Справедливый вопрос, если честно. Это жутко. Это совершенно чуждое. Земной биом в холодном вакууме, держащий форму древнего корабля, при том что растения тут уже больше, чем самого судна. Алис не окоченела и не сбежала, и сейчас движется под собственным управлением: навыки её, по всей видимости, явились на смену пристыжённо, с опозданием. Она, невзирая на своё скверное самочувствие, всё-таки его не бросает. Можно ли на неё положиться? Нет, — но это уже что-то.

Он остановился, просто дрейфует в вакууме. Пульт Керн проскакивает мимо него, отталкиваясь от стен разными конечностями. Катон бьёт.

Для этого удара у него есть целый набор причин. Керн порой забывает, что перед ним, по факту, простирается конус пространства, куда ни при каких обстоятельствах входить нельзя, — как обнаружила Алис. Но в этот раз Керн предупредительно держалась стены, а он всё равно её сграбастал. Не ударил тем сортом удара, который даже в вакууме разнёс бы скорлупу её робота, а зацепил и притянул, удерживая пульт беспомощным в опущенном богомоловом захвате своих главных конечностей. Одна металлическая нога полностью срезана и уплывает прочь под углом, уносясь по остаточной инерции.

«Что?» — говорит Алис, — отстав достаточно, а то чтобы, вздумай он их ликвидировать, ни один из них не осознал бы этого до самого конца процедуры. Но, если не считать ноги и пары вмятин, с Керн всё нормально. Она квохчет по поводу грубого обращения, пока не видит, как оторванная нога сталкивается со стеной.

Одним хлёстким щелчком целая секция корневой сети там смыкается, как кулак. Тонкая паучья нога закручивается в спираль, сминается в нелепую неисправность. Скорость и сила удара — не такие, конечно, стремительные и мощные, как у самого Катона, — но серьёзный конкурент.

«Вот же дерьмо», — услужливо говорит Алис.

«Ты это уловил», — отмечает Керн.

«А ты — нет?» — замечает Катон, отпуская покалеченного робота. Люди кричат, — он это понимает. Их инстинкт — предупредить остальных. У стоматопода речь — тоже действие, и первый инстинкт — ударить.

Керн отгребает подальше от сжатия корней, которое, судя по всему, прошло через механический процесс, обратно не отматываемый. Катон разбирает, что его насторожило. Напряжение, с которым корни лежали в своих ложах; вмятины на металле и пластике внутреннего корпуса, теперь, когда те откинуты, — почти как сварочные швы. Остальные корни цепляются за свой искусственный субстрат, — а вот эта сеть удерживалась под предельным механическим натягом. Такое обычно замечали его предки, или, может быть, это было...?

Он уничтожает сжатый узел растительного материала. Он крепкий, но Катон превращает его в расширяющееся облако щепы и волокон. В основном терапия. Впереди есть и другие, их напряжение визжит у него перед глазами. Алис собирает достаточно осколков и обломков первой ловушки, чтобы обезвредить ещё две. Третья заранее сработана — и в ней мёртвый паук.

Катон её разглядывает. Это Хелена, та, что номинально руководила исследовательской партией «Диссентера». Заведшая её, как выясняется, вот сюда. Зрелище безрадостное. Скафандр её лопнул, паучья анатомия торчит из него под неуклюжими углами. Крупные главные глаза глядят из сжатия корней, мёртвые, но каким-то образом всё ещё в агонии. Ему трудно смотреть на паука как на сородича. Почти так же трудно, как на Человека. Но Катон — не какой-нибудь тупой дуэлянт, только что вылезший из океанов Мира Керн. Он вступил в Панвидовое сообщество. Затем стал кое-чем похуже. Теперь он кое-что получше, — или, во всяком случае, старается, — и часть этого — умение узнавать «я» в другом. Даже если этот другой — паукообразный, или млекопитающее, или, ужас из ужасов, даже головоногий, каковые в былые дни были для его сородичей однозначно Великим Врагом. К этому пришлось изрядно привыкать, и оно спровоцировало не одну и не две дипломатических почти-катастрофы.

Или, разумеется, когда этот другой — тоже стоматопод.