Она искала признаки этого на лицах остальных. Той жажды уйти в "погружение", которую испытывала сама. Не видела, — но все они были мастерами бесстрастия. И на её лице они не различали того, что горело у неё под грудиной. Зависимость; далеко не первая в её жизни. Психологическая потребность — не какой-то инопланетный коктейль веществ, вставленный в её бедный человеческий разум, а совершенно естественная награда, которую она получала, будучи вплетённой в целую отзывчивую биосферу и слитой с ней. Она — мир. Она — богиня-мать, пожирающая своих жучьих детей. Это был трип. Такое не переживёшь просто засунув себе в ноздрю какое-нибудь психоактивное. Обдумав логику этого позднее, она поняла, что это буквально правда. У кайфа, который можно получить, прогнав свой мозг через блендер, есть чёткий предел. В обычных обстоятельствах не существовало опытного «прихода», какого нельзя было бы синтезировать препаратом в лаборатории. Это всего лишь твой мозг, в конце концов. Всё, что ты когда-либо чувствовал, вырабатывалось из двух горстей серого вещества у тебя в черепе. Любой кайф, какой пожелаешь, симулируется в лаборатории. У неё никогда не было времени на адреналиновых наркоманов, утверждавших, что за настоящими ощущениями надо выходить наружу и что-то делать.

Это, однако, отличалось — материально и измеримо. Потому что, когда она уходила в "погружение", она чувствовала уже не одним лишь мозгом. Мозг оставался практически без внимания. То, из чего им пришлось её вытаскивать в первый раз, было почти что неврологическим некрозом, порождённым тем, что она попросту не пользовалась собственным серым веществом. Живая мыслящая её часть, тот молниеносный обмен информацией, что порождал иллюзию сознания и Котт, происходил в другом месте. На планете. Её планете, её самой, её бытии.

Не существовало ничего, во что можно было бы погрузить мозг и получить сравнимое. Всякий раз, когда она была не на смене — а это восемьдесят процентов времени, — она по этому тосковала и знала, что все они наверняка тоже, — хотя никто из них не признался бы. Никто не выдал бы, что все они «сидят на игле» божественности. И всё же — даже если бы они все решили пройти божественную ломку всухую и покончить с этой тягой, — им бы это не удалось. Планета в них нуждалась. Точнее, в них нуждался проект — потому что планета была планетой скверной и не желала попросту делать то, что ей полагалось.

Даже когда она была внутри, это было уже не то. Она видела, где по её ненаглядному творению шарили грязные пальцы остальных. Вмятины их разумов в матрице мира. Как возвращение в общую комнату в коммунальном доме, полном бесцеремонных соседей. Мелочность, эго, вторжение других человеческих существ. Бесконечное духовное единение с планетой, что было у неё, оказывалось запачкано ими. Уже никогда не будет как прежде. Пока они живы, — не будет.

Она была уменьшена, ограничена, обкорнана; ей осталась лишь память о том, как она была единственным и неоспоримым богом в машине.

После её первого чуть-не-фатального захода и невзирая на то, что ей ужасно, ужасно хотелось поскорее снова в седло, они, вообще-то, решили, что новая игрушка Пила — не для игр вообще. Само расстройство от того, что она стала образцово-показательным лицом плаката «не Смыкаться» — словцо Пила — с биосферой, и в то же время испытывала отчаянную, глубоко нутряную потребность заниматься именно этим, едва её не свело с ума. Хартманд объявил, что да, это был необходимый шаг. Он разобрался с той жучьей проблемой, которую подцепил Хартленд, — и это хорошо. Погладить Пила по головке за то, что додумался. И тут же дать ему подзатыльник — потому что, Хартманд хотел, чтобы они это уяснили, проблема эта вообще-то возникла только потому, что Пил и Котт с самого начала повели себя как безответственные сволочи. (Тот факт, что до начала указанной сволочности проект стагнировал, в повествование не вписывался и, соответственно, не упоминался.)

В течение сорока восьми дней после божественного вмешательства Котт — семнадцати дней после того, как она вышла из комы, — жуки вернулись. Не те же самые жуки, но однозначно того же нежелательного разряда. Ещё какое-то количество полу-позвоночных вокруг ковырялось, но конкуренцию земным аналогам они, похоже, составить не могли и в основном служили пищей для жуков — сухопутных и морских. Эти новые жуки были построены по модели мокрицы, и часть из них была крупнее человека. Никому они не нравились.