Котт мужественно вызвалась снова проделать то же, что и раньше, и её пустили. С существенно более обстоятельным медицинским мониторингом, чем тот, что Пил установил в своём кустарном научном опыте у себя в каюте, — который, тоже, вторгался в её божественный опыт, уменьшая её, привязывая её к сугубо человеческому. Мониторинг вовсе не потому, что кому-либо из них было дело до её самочувствия, — просто она вот-вот становилась ключевым элементом проекта, и держать её жизненные показатели в поле зрения казалось благоразумным даже Дорчесон. Её продержали в "погружении" четыре дня, — и, хотя переживание было лишь тенью её изначальной божественности, она горько разочаровалась, когда её снова выдернули. Это она, разумеется, скрыла, — хотя внутри всё же резануло, как ножом. Выдернули её потому, что жуки снова исчезли. Она поселилась внутри этих жуков, — поскольку чем сильнее она фокусировалась на конкретной группе эволюционных путей, тем более тонкий контроль над их развитием могла оказывать. Она заставила их всех свернуться и умереть, вывела жучье-специфические недуги и сделала их к этим недугам особенно чувствительными. Заодно попутно создала целую партию куда более симпатичных штук — почти рыбок и почти тритончиков, — эволюционно развив их из червей. Она даже вывела нечто вроде броненосца из одной мокрицы, — правда, вскоре после того тот вымер.

Незначительное наблюдение показало, что вещи по плану идти не собираются. У жизни на Харте были свои идеи, и у большинства из этих идей — слишком много ножек. Мир требовал непрерывного, божественного внимания. Котт предложила, что могла бы взять эту часть проекта на себя одну, — но никто ей этого не позволил. И, может быть, к этому моменту её нехарактерная готовность добровольно взяться за настоящую работу и заставила некоторых из них насторожиться.

Что ж, теперь они все знают.

Жизнь на Харте продвигалась. Рывками, с остановками, порой с откатами. Формировала приемлемые организмы из глины, что беспрерывно извивалась и рвалась стать чем-нибудь пакостным. Но они были боги, и мир должен был делать то, чего они желали. Рано или поздно. Даже при том безумно ускоренном темпе, с которым жизнь на планете переключалась и изменялась, они оставались далеки от землеподобного мира, который постановил Хартманд. Всякой части биосферы полагалось продвигаться в ногу, — а к этому никто из них способен не был. У каждого были свои излюбленные элементы, так что во время своей смены каждый оставлял без присмотра какой-нибудь показавшийся скучным аспект жизни. Быть божеством — значит фокусироваться на любимчиках. Слиться с каким-нибудь классом тварей, которые тебе по душе, и потеряться в их поведении. Пережить мир через звериные чувства — острые и экзотические. Так что мелкие невнимания оборачивались через несколько поколений крупными проблемами. И тогда, глядь, все деревья попадали, — или новая грибковая чума выкосила всех кроликоподобных, — или рыбы ослепли. Или жуки вернулись. Честно говоря, никто не мог толком объяснить, до чего жуки живучи, — при том что при каждой возможности их прибивали обратно до масштаба муравья. Но в том, как Пил собрал пакет рефлексивной эволюции, была какая-то странная insecta in potentia, — и это было зашито прямо в код, и удалить это было невозможно. Так что им приходилось всё время вести войну на жуков, направляя мир в сторону эндоскелетного и четвероногого. Гоняясь за мечтой Хартманда.

Тем временем они следили за развитием событий на Земле, где всё кипело.

5.2

Известия доходили до них, разумеется, с опозданием в десятилетия. Радиосигналы, направленные конкретно им, плотно отслеживавшие их по земному небосводу через целый набор унаследованных проектов, что оставили Хартманд и Милнер. Плюс весь остальной радиомусор, который они могли поймать, — гомон Земли. Дома дела шли скверно. Или шли — десятилетия назад. Огромные разлады. Новые политические движения, насилие, мелкие войны, готовые вот-вот превратиться в крупные. Каждый, кто не был на смене, собирался следить за последними событиями, — будто это был какой-то раскидистый и никем не срежиссированный сериал. Фракции науки и антинауки бряцали саблями, теракты на лабораториях и объектах, требования вернуться к старомодной морали от людей, чьё собственное прошлое ломилось от грехов. Поначалу Дорчесон и Хартманд скрипели зубами, что их прогнали с Земли раньше, чем они успели всё это эксплуатировать. Такой глобальный хаос — всегда плодородная площадка, если у тебя есть деньги и власть, чтобы им воспользоваться. Потом накал начал только нарастать, и они услышали, как имена нескольких их коллег растерзала толпа. Тогда, может быть, идея положить несколько световых лет между собой и родной планетой стала выглядеть решением мудрым.

— Ну они там реально разошлись, а? — усмехнулась Дорчесон.

Хартманд криво улыбнулся; на этот раз они с ней ненадолго объединились. Как бы они вписались в тамошний расклад? — подумала Котт. Милнер сидел в кресле Смыкания, Пил куда-то ушёл, — так что радиопередачи слушала и картинки смотрела их троица. Они — за науку, конечно. Всякий, у кого есть хоть крупица здравого смысла, хочет науки, — она даёт долголетие, межзвёздные перелёты и способность перекраивать планеты, как это делает бог. Но при этом Хартманд твёрдо верил, что наука — это то, чем должны пользоваться только ответственно-могущественные люди. В своё время он, безусловно, приносил на словах жертвы всем этим «назад-к-старым-порядкам»-типажам. Главным образом чтобы направлять их на своих противников и следить, чтобы они не начали приглядываться к нему самому. Такие люди, любил он повторять, — это машины с большими очевидными рычагами. Скорми им нужную формулу насчёт того, кто кем должен управлять, чьи права надо защищать, а чьи — нет, какая внешняя группа — дьявол, — и они станут твоим ручным цепным псом на всю жизнь.