Последний припадок Хартманда был про размеры тела. На данный момент самое крупное сухопутное существо, какое им удавалось породить, было примерно с ласку размером и общей формы примерно как у ласки. Хартманду хотелось львов, тигров и медведей. Или, во всяком случае, таких их итераций, которых нельзя было бы засунуть в карман.

Заступление на смену всегда было поучительным — приходилось выискивать следы чужих лап на её ладненьком чистеньком творении. Смотреть, что из её они разломали — по некомпетентности или из чистой пакости. Находить, что из ихнего ей придётся разбирать, — потому что они завели свои дурно рождённые создания в очередной странный тупик, где то колени работают не так, то не переваривается какой-нибудь необходимый белок. И всякий раз где-нибудь по краям пробирались жуки. Жуки определённо составляли собственную фракцию — и одной из причин, по которой Хартманд хотел крупных мясистых зверей, было то, что прямо сейчас самые крупные жуки, вернись они, попросту растопчут в лепёшку их позвоночно-подобных. Само упорство этого платоновского идеала жучности начинало наводить на Хартманда страх, — подозревала Котт. Спи он вообще — просыпался бы в поту от кошмаров про членистые ноги и щёлкающие мандибулы. С учётом того, что все они были модифицированы так, чтобы не спать, — эти кошмары никуда не девались, а просто накапливались внутри, не находя выхода наружу. Разливались у него в голове, как капли яда в бокале вина. Их господин и повелитель, по прикидкам Котт, сходил с ума.

А это означало, что тратить своё время в качестве бога на негласное поощрение всей этой жучьей возни было, вероятно, отвратительной идеей, — но где ещё взять радости в жизни? Как и во многих прекрасных вещах, идея первым пришла Пилу в голову. Она обнаружила несколько его характерных отметин в одном из предыдущих жучьих нашествий. Он старался быть тонок, — но у большинства тварей и переделок был свой отпечаток личности. У каждого из её сотоварищей была подпись — манера, с какой он делал дела. Так что можно было понять, что Пил подкидывал жукам дровишек. Находил способы восстановить их в тёмных углах биосферы. В спрятанных нишах пещер, в глубоком море, у корней мира, — откуда они через поколения могли извергнуться, чтобы ужасать и приводить в трепет верховного бога пантеона. Пил устраивал Хартманду газлайтинг посредством жуков. Обнаружив это, Котт могла бы либо сдать его начальству ради спокойной жизни, либо замести за ним следы и продолжать его дело — ради потехи. Свой выбор она сделала, — и потеха последовала.

Хартманд рано или поздно сорвётся. И полный контроль над всеми системами «Панкреатора», особенно над громилами-роботами, у него по-прежнему сохранялся. Она пробовала подъезжать к Милнеру — насчёт бэкдоров, которые тот наверняка оставил в системе. Милнер только шире распахивал глаза и обнажал зубы в этой своей улыбке-решётке для радиатора, за которой не стояло ровным счётом никакого мыслительного процесса. Он уверял, что подобных вещей, разумеется, нет. Он, добрый слуга великого Гери Хартманда, никогда бы и не помыслил узурпировать прерогативы своего господина и повелителя.

За неимением этого она соорудила у себя в архивах Домуса маленький тайничок, категорически устанавливавший, что во всём виноват Пил. Возможно, Пил сделал у себя то же самое насчёт неё, — но она полагала, что мешать грязь на другого умеет лучше, чем Пил когда-либо сумеет. А если ей всё-таки придётся принести его в жертву гневу Хартманда, — что ж, этот тип сам напросился.

В промежутке, пока эта конкретная гроза ещё не грянула, она подпихивала жуков к новым излишествам мерзостных форм и повадок и божественно-приятно похихикивала над тем, как всё это устроит Хартманду вопящий кошмар.

Смена Милнера оставила им переизбыток мелких видов травоядных — по какой-то причине именно к такому у него лежала душа. Возможно, он пытался уравновесить пристрастие своего господина и повелителя к царственным хищникам, — которое обычно порождало опасно перекошенную пищевую цепь, уже начинавшую рушиться к тому моменту, когда за штурвал садился кто-то другой. Котт также некоторое время занималась тем, что подавала в целый ряд растительных биомов дополнительное напряжение — больше производительности, больше эффективности, — и подкидывала кое-какие токсины, чтобы выкосить кучку мышей и кроликов или что там ещё было такое, во что Милнер так глубоко вложился. Ей подумалось — не впервые, — что если бы они на самом деле работали как команда, они бы, вероятно, уже добрались до слонов, обезьян, дельфинов и всякого такого. Но каждый из них тратил изрядное количество своего божественного времени на то, чтобы отменять то, что виделось им ошибками собратьев-божеств, — или попросту разбирать до основания из общих соображений. Так что их общий Эдем ковылял по два шага вперёд, шаг назад — плюс переменное число шагов вбок. Творение по комиссии. И, вопреки любви Милнера к совещаниям, согласованной повестки дня не существовало. Всё это был Прочий раздел разного.