Оставленное отступившим приливом — осознание того, что большая часть того, что она помнила, ненастоящая. Точнее — что она относится к пережитому внутри машины на Имире. Целые жизни событий, людей, мест, что она прожила, встретила, посетила, — более яркие, чем Объективная Вселенная, более личные, чем её реальная история. Лучше, честно говоря. Кавалькада стран чудес, по которым она бежала вечно, — до того утра, когда однажды проснулась и поняла, что ничего из этого не настоящее, — даже коллеги, о которых она думала, что они сопровождают её в её одиссее. Даже — особенно — те открытия (вселенско-потрясающие, невыразимой значимости для всеобщего понимания космоса!), которые она сделала. Всё это машина ей просто показывала. Внезапно, каким-то образом, она уже не могла отделаться от этого прозрения. И с этим знанием в голове всё стало кошмарным, ложным и ужасным. Не сон, не игра, не симуляция подвели её. Это она подвела их.

Её великие жизни, её победы, её работа — всё уносится этим самым приливом обратно в море, — только редкая коряга да старый башмак остаются на берегу. Потому что ей нужно избавиться от всего этого, чтобы обрести равновесие. Оно росло и росло у неё в голове, — пока она уже не могла принимать реальность ничего.

Она смотрит по сторонам. Сферическое, наполненное водой пространство, за пределами которого — только холодный вакуум космоса. Внутри вместе с ней: паук-робот, одержимый мёртвой тысячелетия назад человеческой женщиной, которая считает, что она — своя собственная кузина; некая боевая креветка с ПТСР. Да. Реальность. Как обнадёживающе.

— Что происходит? — с некоторой брюзгливостью требует она у чертей своего личного ада.

— Приближаемся.

Будь наготове.

Полагаюсь на тебя. Не

вынуждай меня пожалеть.

Она моргает. Катон любое высказывание одновременно превращает и в маленький красивый танец, и в глубоко уродливый вызов. Всякая радужная вспышка и всякий проблеск идут в комплекте с плотным облаком маркеров, расставляющих их двоих по иерархии. Напоминая ей, что он уже однажды её ударил — и может это повторить. Она обнаруживает, что рефлекторно дёргает себя за запястье-привязь, отшатываясь от красочной угрозы, ощущая фантомную боль после прошлого раза.

Он смотрит на неё, неподвижен мгновение, — что для него означает «молчит», потому что для него двигаться и есть говорить. Затем немного отступает, слегка сгибается внутрь.

Рвение — не всякому дано, — переводит её переводчик, — которому, вероятно, тоже хочется, чтобы она знала, что он изо всех сил старается. Высказывание идёт в комплекте с маркерами, обеспечивающими её знание того, что её только что оценили и нашли не дотягивающей до нужной ставки рвения. Но Катон изменил свою жестикуляцию, так что то, что было бы уничижительной критикой, становится почти извинением.

— Слушай, — говорит она. — Я всё ещё вхожу в курс дела, ладно? Я не помню даже остальной экипаж. — До сна она нашла кое-какие подробности, кое-что даже удержала при пробуждении, — но это были подробности, а не воспоминания. Единственная точка соприкосновения, которую она чувствует, — с именем Мира, той, что была её терапевтом и её другом. Там — тепло, как рукопожатие. Все остальные — незнакомцы, с которыми она, судя по всему, делила корабль. — Я принимаю, что они — мои товарищи по экипажу, и что с ними что-то случилось, так что я помогу. Насколько смогу. Хватит тебе такого рвения? — Надеясь, что её перевод его понятия переживёт обратный лингвистический перелёт.

— Как-нибудь сойдёт, — сообщает Катон — с уточнителями, показывающими, до какой степени он находит её плохим союзником. Ей хочется поймать его на этом. У неё тяжёлый день и, вообще-то, тяжёлая жизнь. У неё голова — сплошные дыры. По его милости её грудная клетка находится в аналогичном состоянии. У неё нет свободного пространства взваливать на себя ещё и его дурь, помимо собственной. Нечестно ни с его стороны, ни со стороны Керн, ни со стороны вселенной — просить её отправляться на спасательную миссию, когда она сама остро нуждается в спасении.

Кулаки у неё сжаты, тело напряжено. Очевидно, что какая-то функция транслирует Алис Катону — потому что тот подгребает вперёд и распахивает свои сигнальные пятна, наполовину развернув эти большие перевёрнутые богомольи руки.

— Не смей! — кричит она ему — или, во всяком случае, вкладывает изрядное усилие в своё субвокализирование. — Не смей просто продолжать мне угрожать! Или сделай это! Ударь меня ещё раз! Не то чтобы я могла тебя остановить! Я делаю! Всё, что! В моих силах!

Он проплывает на полметра ближе в воде, отступает, приплясывает вбок — будто пытаясь высчитать, где у неё самая уязвимая проекция.

— Это приближается к рвению.

Больше в этом духе.

Почти приемлемо, — сообщает он ей.

Ей хочется плакать. Погружённость, по всей видимости, это исключает. Ей хочется броситься на него с её маленькими Человеческими кулачками. Привязь этому препятствует — и уже мгновением позже она этому очень рада. Одного намёка на такое движение хватило, чтобы эти большие конечности взвели курки — готовые взорвать какую-нибудь другую её часть. Пригрози угрожающим жестом ничего не ожидающему человеку — он вздрогнет, вскинет руку в защите. У сородичей Катона так не работает.

Я это не потяну, — думает она, — но понимает, что потянет. Что она бывала в местах куда более безумных, и от неё требовали куда худшего, — и она справлялась. Ничто из того не было реальным, — но какая-то часть её головы и это тоже не принимает за реальное, — так что ресурс у неё тот же самый.

— Как там мой костюм? — спрашивает она. — Космический. Для космоса.

«Всё твоё снаряжение готово», — говорит Керн.