Алис молчит. Внутри до неё доходит: да, она это уже знала. Либо от неё это было скрыто, пока подсказка Керн не сдвинула замок с места, либо она это подавляла. Да, она сломана, и она нашла себе сломанный экипаж, чтобы среди него укрыться, — в надежде, что тот простит ей её сломанности. Что, по всей видимости, не сработало.

«Катон, изначальный обитатель этого судна, сломан. Он ветеран. Драка — то, что он ощущает как потребность. Поэтому он выдумывает себе для этого возможности».

— Ветеран чего? — требует Алис.

Керн молчит.

— Чего, Керн. Авигаэль. Керн.

Керн по-прежнему молчит. Более того, Керн очень конкретно транслирует Алис ограниченное нулевое сообщение, — чтобы её подчёркнутое молчание не было принято за просто отсутствие сказанного.

Глаза Алис косятся вбок и пронзают подводный сумрак (с остротой, чуждой человеческим глазам под водой, — ещё модификация), — пока не упираются в Катона. Его креветочный силуэт совершенно неподвижен, — за исключением непрерывного волнообразного движения конечностно-жаберных элементов под его более креветковой задней частью. Он же не мог нас слышать. Керн сказала, что мы на закрытом канале. Она даже не может понять, конкретно на неё ли направлены его глаза, — потому что эти многогранные искрящиеся шары направлены на всё сразу. Ещё один обрывок случайной памяти возвращается домой — как задиристый кот: Катон видит великое множество вещей значительно лучше, чем даже усиленный человек. Возможно, он видит и движения её челюсти, когда она субвокализирует. Слова Керн скрыты, но, вероятно, он способен немного считать её собственные — достаточно, чтобы уловить контекст.

— Ладно, — говорит она. — Это не моё дело.

Она помнит внутренний сжим его сегментированного тела, случайные знаки... смущения. Господи, ты что, играл в оловянных солдатиков, а что-то тем временем случилось со всеми остальными? Очень человеческая интерпретация, — только вот она не уверена, что она не самая точная.

Она не может уйти обратно в кокон — у того больше нет структурной устойчивости, чтобы её удержать. Керн, однако, показывает ей, как закрепиться на стенках. Дай кораблю нужную команду — и он кальцифицирует несколько бородавчатых узелков на своей в остальном студенистой внутренней поверхности. Будь она осьминогом, она могла бы просто приклеиться. Как Человек, она пользуется каким-то полупрозрачным нитевидным клейким веществом, чтобы прикрепить одно запястье, — и предоставляет себе плавать в циркулирующем течении воды, которое корабль генерирует, чтобы не было застоя в невесомой полости. Первые пять минут это глубоко дезориентирует. Затем её тело спонтанно вспоминает, что оно к этому абсолютно привыкло, — и что это лучше, чем гравитация и кровать, в любой день недели. В этот момент что-то у неё в мозгу распознаёт, что ей хочется спать, — и восстанавливает в ней соответствующий нейрогормональный баланс, чтобы это произошло. Часть терапевтического пакета, вероятно. Она уже не помнит.

У неё есть искренний страх, что, когда она проснётся, всё снова обнулится. Она ничего не будет знать ни о себе, ни о своём окружении, — плюс дополнительная травма разъятой грудной клетки, которая старается изо всех сил зажить и станет ещё одной неприятной загадкой, которую придётся отпирать её обнажённому мозгу.

Сломана. С оценкой Керн не поспоришь. Хотя — последняя мысль, обещает она, — прежде чем сон её накроет, — она полагает, что и эту Керн назначили на эту должность потому, что данный конкретный экземпляр — сломан ровно так же, как и любой из них.

Ничего хорошего это не обещает.

Она засыпает.

Она просыпается. На мгновение это, действительно, всё исчезло. Настолько, что она даже не помнит, что боялась именно этого. Она слишком занята тем, что напугана тем, что ничего не знает, — почти немедленно после этого тем, что тонет, — а затем тем, а какого чёрта не так со всем скелетно-мышечным устройством её грудной клетки. Словно потеряв терпение с этими повторами, цунами воспоминаний пробивает оба полушария её серого вещества, — и она внезапно знает всё.

Мгновение спустя прилив уходит, и она понимает лишь то мизерное количество вещей, которое понимала, засыпая. Контекстуальный сдвиг настолько ошеломляющий, что она пытается ахнуть, — и, разумеется, не может. Хотя достаточно её внутренней структуры уже восстановлено, чтобы она получила серию похожих-на-боль предупреждений — не делать так больше до дальнейших распоряжений.