Слушая, как разворачиваются события — точнее, разворачивались тогда, когда эти сигналы уходили с Земли, — Котт полагала, что там свирепствует эпидемия бешенства. Псов кормили до тех пор, пока они не стали слишком большими для любой клетки.

Когда очередная локальная война разрослась до размеров, поглотивших большую часть континента, Хартманд издал удовлетворённый звук.

— Скоро нам придёт весть от колонистов, — сказал он.

Лицо Дорчесон скривилось — или скривилось ещё сильнее.

— Что?

— Я предпринял кое-какие меры, до того как мы улетели. Мои подчинённые, мои организации, — беззаботно объяснил он. — Построить корабли. Ковчеги. Большой вместимости, дальнего хода. Чтобы прилетели ко мне. Наши люди. Должным образом отобранные. Именно такое триггерное событие я им и обозначил. Чтобы отправлялись в путь.

— Как ты им сообщишь, когда мы будем готовы? — потребовала Дорчесон.

— Они знают, что я буду готов, — беззаботно ответил Хартманд.

Подозрительные глазёнки Дорчесон впились в него. Она почти поставила его на этом. Котт почти поставила его на этом. Он не слал на Землю никаких бюллетеней, — а если бы и слал, они бы всё равно не поспели ко всему этому. Любой корабль колонистов, что отправится с Земли ставить свои повозки на Хартленде, будет делать это исключительно из веры в гения своего давно улетевшего гуру.

Наверное, прилетят, — думала Котт. Он всегда умел плести вокруг себя эту мистику: люди наперегонки спешили сказать друг другу, какой он великий. И планета к тому времени, вероятно, будет для них готова. Потому что сколько бы времени сигналы ни шли, пересекая пустоту между Землёй и Хартлендом, кораблям потребуется куда больше. Но ненулевой оставалась и вероятность, что они прибудут в мёртвый мир, — или, более вероятно, в мир, покрытый воскресшей империей жуков. В какое-то место, где для человечества нет экологической ниши. Что тогда все эти люди будут делать?

Она посмотрела на Хартманда и поняла, что он об этом толком и не думал. А если бы и думал — было бы всё равно. Разумеется, желаемый итог — мир людей, которые считают его бог-императором вселенной, — но само их прибытие по его прихоти уже и есть его победа.

Котт улыбнулась — даже ухмыльнулась, — разделяя шутку, будучи одной из победителей. Не из тех слабых лузеров, которым не всё равно. Ухмыльнулась — и решила, что после того, как она убьёт Пила за то, что он сделал её своим подопытным, ей придётся убить и Хартманда. Из общих соображений. А там уж можно будет и Дорчесон убить, — потому что Дорчесон сидит рядом хрюкая и хмыкая вместе с ним со всего этого. Не то чтобы эта женщина была лучше Хартманда, — просто он её обошёл на пути к Верховному Богу пантеона. Честно говоря, к этому моменту можно было бы и Милнера заодно убить, — с какой стати кому-то держать при себе Милнера, если есть возможность от него избавиться?

Тогда она станет Богом всего мира — и не просто по графику. Не Смыкающейся с миром снова и снова, только чтобы обнаружить, что он захламлён идейными обмётками разумов помельче.

Она сладко улыбнулась им обоим — и вообще космосу.

5.3

Была её очередь. Она так вежливо ждала. Наблюдала, как каждый из остальных становится тем богом, которого ей самой хотелось от жизни. Чтобы они могли изгадить то, что она построила, обмочить всю планету своими идиотскими соображениями. Впустую тратятся на них. Что за божества, в конце-то концов, из них получались? Дорчесон — гневливая и мстительная, свирепая с произволом. Хартманд — уж точно из тех тщеславных божеств, что требуют поклонения, а игру заранее подтасовывают против собственного творения, — чтобы обрушивать кары на верных за то, что не соответствуют его стандартам. Милнер — из тех, кто раздаёт длиннющие списки бессмысленных и не относящихся к делу правил и требований, пытаясь всё пересчитать и разложить по полочкам. А Пил? Честно говоря, что-то вроде пра-творца — выкашлял мир и уделяет ему после этого не сильно больше внимания. Просто плывёт по великому кайфу от Смыкания собственного мозга со всей биосферой Хартленда. Скорее исходный материал, из которого сделан мир, чем его действующий правящий демиург.

Сама Котт, разумеется, была подходящей кандидаткой на божественность. У неё, из всех них, было хотя бы наполовину пристойное чувство юмора. Когда ты Бог, надо уметь смеяться. Трикстер — тот, кто может смотреть на страдания безумных, полусформированных тварей, пытающихся исполнить какое-то совершенно не туда направленное эволюционное предназначение, — и посмеиваться. Посмеивание, может, и не выглядит как поступок благодетельного создателя, но чёрт возьми, это уж лучше того, что могли бы предложить остальные. По крайней мере, в этом посмеивании были семена приязни. Забавляться злоключениями своего Эдема — по крайней мере, значит его ценить, пусть хоть только как игрушку. В некой бесконечно малой мере ей было не всё равно.