В морях у стоматоподов общество было уже. Собственно, участие в обществе и было главной проблемой, с которой приходилось разбираться каждой отдельной креветке-богомолу. В своём естественном состоянии это был замечательный вид (точнее, сборный вид: конкретно этот выводок был по-франкенштейновски слеплен из нескольких земных прототипов). Они населяли мелководье и жили в норах, чтобы уберечься от тех многочисленных видов, для которых были деликатесом — рыб, головоногих, птиц, да, в общем-то, кого угодно. При этом они были активными охотниками, вполне способными расправляться с хорошо защищённой добычей молниеносными ударами богомольеподобных конечностей. Как в старину нередко, себе в убыток, выясняли владельцы аквариумов, — фунт за фунт мало кто бьёт так, как креветка-богомол. Целый набор механических адаптаций делал так, что ни один моллюск не был в безопасности. Прямое грубое усилие, приложенное с безжалостной точностью, — таково было их избранное решение жизненных проблем. Только вот, будучи задиристым видом, живущим плотными колониями и постоянно борющимся за лучшую недвижимость, каждый стоматопод в число своих жизненных проблем включал всех остальных стоматоподов в непосредственной округе. Каждый из которых был полностью экипирован, чтобы убить сородича одним ударом.

Способность очень легко убить другого представителя своего вида — своеобразный движитель интеллекта и сложного поведения. У людей это сработало — с того самого момента, как они догадались подобрать камень. У ротоногих раков это работало задолго до того, как в дело вмешался поганый вирус Керн. Иначе они истребили бы сами себя во всех морях мира и оставили после себя лишь несколько порядком побитых окаменелостей.

Так вот, у этих драчливых креветкоподобных существ длиной с ваш безымянный палец уже задолго до того, как их закодировали, интенсивно расплодили и выпустили в мелководные моря Мира Керн, шло много всего. Вместе с разнообразием охотничьих стратегий и переизбытком гонору они являлись в мир с понятием «сильнее и слабее». Со способностью оценивать соседа и помнить, кто в прошлый раз победил, а кто проиграл, — или же, наоборот, знать, что вот этот сосед — на самом деле партнёр и союзник. Они научились вести ритуальные бои, оставлявшие обоих драчунов в живых и невредимыми. Они даже научились лгать: прикрывать слабость агрессивным показом. А затем в воду просочился вирус — и нашёл в них способного ученика. Это привело, через тысячи поколений, ускоренную эволюцию и целый ряд (порой печальных) инцидентов, — к вот этому дальнему потомку вида.

И теперь Катон — если прибегать к ограниченной Человеческой номенклатуре в отношении его и его сородичей — рассматривает Человека, Алис, и раздумывает, стоило ли выковыривать её из кокона и комы. Если он хоть что-нибудь понимает в ближайшем будущем, там потребуется довольно ударное решение задач, — а он не уверен, что у Алис есть в запасе хоть какой-то удар.

4.2

Катон страдает от весьма специфической дилеммы — не уникальной для его вида, но однозначно эндемичной. От желания быть в полном одиночестве — и при этом чтобы это благородное одиночество наблюдали и восхищались им. Для такого состояния у его вида имеется единый языковой элемент (слово, сказали бы Люди; аналогия неточна).

Ускоренная эволюция стоматоподов Мира Керн вступила в весьма причудливые стычки с их встроенными социальными инстинктами. Это был вид «социально-одиночный». С одной стороны, суровые индивидуалисты, которым от других ничего не нужно и для которых общество себе подобных — угроза и раздражитель. Оценка, которую они распространили практически на всех мыслящих существ — после того, как встретили сначала пауков-портиидов, а затем и внепланетные разумы. Одновременно огромная часть их эволюционной проводки была настроена на тонкости взаимодействия с другими безопасными и ритуализованными способами и занимала непропорционально большую долю их головного пространства (головогрудного пространства). Их культура была сложным сплетением этикета, иерархии и жестокого насилия — в равных долях.

Катон, если он и есть что-то, — то дитя этой культуры. Возможно, её вершина, величайшее творение сложных школ стоматоподной философии. Правда, большинство бойцовых стоматоподов держится примерно такого же мнения о себе — по крайней мере, до тех пор, пока...

По традиции — пока не будут повержены. Опозорены в формальном поединке при зрителях. В туманах довирусной эпохи никаких зрителей, конечно, не было. Просто две креветки-богомола сошлись оспаривать нору. Но одно из того, что развилось буквально за считанные поколения после появления вируса, — научение на чужих ошибках. Дуэль стала зрелищным видом спорта ещё до того, как у них появился грамматический язык.

Катона никогда не побеждали. Ни в поединках того сорта, в которых его народ по-прежнему участвует — да что там, впадает в неподдельное упоение, — потому что нет неврологической награды, равной той, что приносит выпускание твоих великих придатков на достойного противника с целью его отдубасить. Ни во всех тех последующих способах, которыми его вид научился между собой соперничать. Непобеждён, восторжествовал, лучший. И всё же в конце концов он был опозорен. От этой мысли он сворачивается в сложную эмоцию — ещё одну, для которой у Людей нет точного слова. Ближайший когнат — недостоинство, проистекающее из чрезмерного рвения.