Целый ряд вещей, которые она могла спокойно обдумать. Обдумать достаточно бесстрастно, чтобы сообразить: её всё ещё держат на каком-то коктейле, чтобы она не вскочила и не заорала на них — или не свернула Кену Пилу его тощую шею. Плывя на химии, она могла обдумывать план действий, не ощущая эмоционального толчка, который заставил бы её этот план исполнить. И вот в этом довольно приятном тихом плёсе размышлений она отложила такую возможность в сторону. Может, и не навсегда, но пока. По сложным причинам, но прежде всего потому, что Пил был прощён, — а значит, если она на него кинется, она будет одна.

Она в постели, с изрядным количеством препаратов в венах; и если она одна — не факт, что ей вернут автономию. Не факт, что вернут...

Это. Мир. Всё, о Боже.

Она улыбнулась. Улыбка эта была битвой. Битвой между той женщиной, которая была подопытным Пила без её согласия, — эта не хотела улыбаться вовсе, — и той женщиной, которая была богом планеты насекомых, — эта хотела улыбнуться так широко, чтобы концы губ сошлись у неё на затылке. Итог получился примерно в пределах человеческой нормы. В точности та насмешливая ухмылка, которой славилась Редина Котт.

— Ну и к чёрту, — сказала она им. — Кто помер?

В ответ — три опешивших лица; затем Кен Пил сообщил:

— Около миллиарда производных от насекомых. Как ощущения?

Она посмотрела на него и знала, что ненавидит его, и что убьёт его — или сделает что-нибудь ещё, или что-нибудь похуже. Но заодно знала и то, что она только что очнулась после самого мощного и самого крышесносного из всех крышесносных упоений властью. Оно было благоговейным, потрясающим, трансцендентным — и она хотела ещё. Ещё и ещё. Она отдавала себе отчёт, что это нездорово, что это разъедает самость, — но она всё ещё была собой. Она была планетой, и это было чудесно. Это было божественно.

Месть подождёт. Месть успеет как следует остыть. Она подаст Пилу то, что он заслужил. Она подаст это всем им. Ни один из них не заступился за неё в её отсутствие — в этом она была абсолютно уверена. Она станет богом-трикстером и обрушит весь этот пантеон — за то, с каким пренебрежением они с ней обошлись. Но со временем. Позже. Когда они не будут этого ждать. Когда она встанет с этой постели и слезет с препаратов. По крайней мере — вот с этих. Когда она предъявит счёт этой четвёрке, ей всё-таки хочется его прочувствовать.

Вместо всего этого она превратила ухмылку в нечто заинтересованное и сказала:

— Ну, как там планета?

ЧАСТЬ 4 ТРЕТЬЯ ЭПОХА

Дети Плохих Решений

4.1

Теперь её называют Миром Керн. Из всей той диадемы экзопланетных проектов, которые она распорядилась запустить, эта — единственная, за которой она наблюдала лично. Она, Аврана Керн, Первая Леди Терраформирования. Немезида Гери Хартманда — хотя эти отношения были почти полностью односторонними: сама она о нём не думала вовсе. Впрочем, ей, наверное, было бы возмутительно узнать, что команда Хартманда всё-таки чего-то добилась, — методами, совершенно непохожими на её собственные, вопреки всякой вероятности.

Мир Керн был вылеплен куда более апробированными методами терраформирования — ещё до того, как Керн взбесилась и всё это разнесла. Планета настолько близкая к Земле, насколько кому-либо удавалось найти, — лучшая из экзопланет, обследованных предыдущим поколением зондов и первыми пилотируемыми миссиями. Более идеальный холст для её искусства и представить было нельзя. Она и её команда закладывали экосистему по блокам, снизу вверх, как и предписывала теория. Фундамент держал, каждый следующий ярус ложился поверх. Вид скрепляется с видом бесчисленными заранее просчитанными отношениями. Керн и её люди работу проделали основательную — опираясь на отчаянные, «эпохи бедствий», собирания генетиков и экологов прошлого, что зафиксировали последние конвульсии земной сложности прежде, чем её угасила рукотворная перемена. Так что там, на другом мире, вокруг другой звезды, миссия Керн могла сделать всё, что в её силах, чтобы воссоздать некое подобие всего этого.

А потом, как уже отмечалось, Керн слегка спятила. Возможно, от власти. В конце концов, самым скромным человеческим существом она никогда не была, — иначе с чего бы ей провозглашать себя святой покровительницей дивных новых миров? Официальным лицом проекта было создание новых домов среди звёзд, — но Керн, вообще-то, до этого дела не было. Как и до людей вообще. Керн было дело до того, что она может делать с наукой. Ради самого дознавания; дознавания ради дознавания. И потому, что её это забавляло, — хотя в этом она гневно бы отреклась.

Оглядываясь теперь на своё старое, человеческое «я», Керн находит мрачно занятным, что в самой человеческой из манер она рассуждала о своём наследии как о чём-то, что будет ещё при её жизни и что можно будет оценить. И вот же она — при жизни, оценивает.