— Наш турбо-заряженный биом очень быстро выкатил вакуум-адаптированные лишайники. С правильными подсказками они нашли, как состыковаться с оконечниками наших собственных систем — достаточно, чтобы прорасти сюда. Они очень хорошо реплицируют механические системы. У меня чисто биологическое соединение с планетой. Живое, работающее и невероятно информативное.

Улыбка его становилась всё более идиотской. Ей подумалось: не выдрессировал ли он биом Хартленда до чего-нибудь такого, что можно курить или есть, и что теперь бушует у него в мозгу.

— То есть, если ты всё это провернул, — сказала она вяло, — и если ты считаешь, что биосфера — это компьютер, к которому можно просто открыть командную строку, почему у нас всё ещё жучья проблема?

Он закатил глаза.

— Та же проблема, что и у Дорчесон, по сути. Просто сказать ему: сделай то, сделай это, изменись, процветай, умри, — слишком медленно. Слишком легко перезаписывается миром. Пока он выполнит твои приказы, там уже случилось что-нибудь другое. Все яды Дорчесон в конечном счёте только это и есть. Химические инструкции, которым биология внизу пытается подчиниться. Но мы ведь ей ещё и жить велели. Так что она немного умирает, а потом просто продолжает жить, такая же жучья, как и раньше. Она бесконечно реактивна и отзывчива, так что нам нужен способ получше взаимодействовать с ней. Не волнуйся, я нашёл. У меня всё улажено.

— Тогда почему, — повторила она, — у нас всё ещё жучья проблема? Или ты сейчас скажешь, что это никакая не жучья проблема, а жучья возможность?

— Жучья беда, жуткая беда, — рассеянно проговорил Пил, и на секунду ей показалось, что она наблюдает распад его мозга в реальном времени. Затем взгляд его заострился, как бритва, и в те секунды, что она успела это ощутить, она вдруг совершенно определённо предпочла, чтобы он оставался рассеянным и благодушным. — Потому что это риск, Киткат. Туда, где не бывал ни один человек, а? Гигантский скачок для человечества. Никогда не знаешь, каковы могут быть риски.

Что-то ужалило её в тыльную сторону кисти. Она отшатнулась и увидела там медицинский пластырь, уже отдающий свой химический груз в её кровоток. Что за химия? Кто знает, каким безумным коктейлем Пил её только что накачал? Её внутренние импланты мгновенно перешли в режим повышенной готовности, готовые залить её противодействующими агентами. И тут же — их не стало: отодвинуты в сторону, изъяты из-под её управления, будто их и не бывало. Пил всегда был мастером биотехнологий. Злым волшебником, как выяснилось.

— Что... ты... что ты сде-е-е-ел... — сумела выдавить она. Затем Пил дёрнул её за руку и раскрутил в гамаке. Мир поехал вбок и ускользнул от неё, и она его потеряла.

3.4

Её разум; расширенный.

Где-то далеко — ощущение того, как Пил что-то к ней подсоединяет. Ощущение медицинской процедуры. Череда внутренних индикаторов, предупреждений и аварийных отсечек, специально спроектированных на то, чтобы поднять тревогу в Домусе, если случится что-либо подобное, — все они выключались один за другим. Смиренно уходили в добрую эту ночь и не оставляли адреса для пересылки. Пил разбирал её оборону. Чудовищное вторжение. И всё же, будучи отсечена от лимбической и эндокринной обратной связи, от всех тех путей, которыми тело докладывает мозгу, паники она не чувствовала. В происходящем не было ничего плохого. Потому что её мозг. Потому что она уже не. Потому что её локус присутствия, та часть её, что мыслила себя как «я», она не, она не, она...

Огромный. Мир.

Очень издалека, словно чужими ушами, чужой кожей, чужими чувствами, она ощутила, как в неё входят иглы. Старомодное прикосновение. Пил работал тем, что имел у себя в каюте. Разумеется, у Пила водились иглы. У него, наверное, водились все возможные средства, изобретённые людьми для введения химических веществ в тело. Для того, чтобы пробить тот барьер между внешним и внутренним, «я» и другим «Я». И вот она здесь, с его иглами в себе, и её «я» вытекает в это другое «Я». С определённой интонацией и с прописной буквы. Она — в иглу, игла — в бороздку корабля, с корабля — на берег, а ниже — необъятность необъятности мира, который ничтожный Гери Хартманд решил назвать Хартлендом.

Необъятный. Ничем не стеснённый. Её разум. Мир. О Боже.

Но разве Хартманд не хотел здесь играть в бога, вне влияния своей соперницы Керн и вне надзора любого другого человеческого существа? И вот — здесь она, разум как мир, о Боже. Вот она, её «я», её локус, её "самость" просачивается прочь — не в пустоту космоса, но капля за каплей, как мёд, стекает в набитое жуками изобилие их планеты, их творения, их плавильного тигля. О Боже, о Боже, — и, не веря в Бога, находишь в ответном взгляде лишь саму себя, когда касаются кончики пальцев. О Боже.