Она была миром. Её разум не был тем клубком нейронов, запертым в клетке из кости. Между ним и всей суетной суетой биосферы Хартленда не было никакого барьера, и потому она обитала в ней — уже намного больше, чем просто её разум. Она была ровно настолько сложна, чтобы охватить её поверхностные слои. Не глубинные алгоритмы, которые всё это делали, а тот их край, где они всплывали за воздухом и на доклад. Чтобы заговорить с экранами Пила. Но, говоря так, они говорили с ней. Говорили сквозь неё. А поскольку барьера не было, говорила — она.

На экранах Пила — её слова, её брань, все имена, какими она его крыла, её угрозы, её обещания разрезать его на сегменты, кромсать на ломти, раздавить в мелкую кашицу. На экранах Пила — её изумление тем, что она разрослась настолько, что стала планетой и всем, что в ней есть. На проекциях Пила — её призрачные слова, доклад о том, что она обнаружила, пока сквозь неё неслись процессы стремительной экологии. Великолепие жуков. Потому что там, где Дорчесон видела бесконечный жучий тупик, она, Котт, видела, что каждое поколение выстраивает жука получше. Они поднимались к какой-то жучьей нирване, эволюция за эволюцией, — и кто знает, куда может увести достаточное число итераций?

Никуда, где ей хотелось бы оказаться. Никуда, куда планировал кто-либо из них. Тупиковая ветвь, глухой карман, ад из ножек и сегментов. Она различала здесь шрамы, оставленные тщетными попытками Дорчесон остановить прилив. Против жуков не пойдёшь — даже сама биосфера не могла просто взять и принудительно их прикончить, — но направлять их можно. Каждую развилку решающего дерева она ощущала как отдельное прикосновение к коже: те части её сознания, что отвечали за физические стимулы, были перепрофилированы, чтобы вбирать беспрецедентное количество информации, которую сливала в неё планета. Она стала машиной, и машина всё ещё была ею. Миг чистой радости, не омрачённый вмешательством других человеческих разумов. С тем, что придёт потом, она навсегда запомнит, как это было — в первый раз, — и как последующие итерации разбавят пережитое до чего-то грязноватого и подножного. Но в это мгновение она была Богом в её небесах, и в мире всё было хорошо.

Где-то далеко, в другом месте, неважно, визжала Дорчесон. Поднимала тревогу. Милнер с Хартмандом бежали в командный узел смотреть на то, что видела она, — а внизу, на планете, низкая скользкая растительность на пространстве в четыре тысячи квадратных километров переливчато распустилась в набросок ухмыляющегося лица Котт.

Побочный эффект. Розыгрыш в масштабе континента. Потому что там, внизу, она была не в меньшей мере, чем в каюте Пила с иглами и препаратами.

Она нашла и то, что не было жуками. Жуки никогда не стали бы теми зверьми, той желанной фауной, которую хотел увидеть Хартманд. Стань тем изменением, которое хочешь видеть в мире, — не так ли эта фраза? Она и была изменением. Она его воплощала. Её мысли вливались в биологическую операционную систему, без всякого разделения. О Боже, о Боже перемен и лукавства, взгляни, как она крадёт у жуков тайну эволюции.

Что не было жуками: аутсайдеры эволюции на Харте. Червеподобные твари; водные твари, вроде мелких извивающихся копьец; твари, что во взрослом виде становились неподвижно укоренёнными и губчатыми, а в личиночном — почти рыбами. Она взяла их и сказала им, что они наследуют землю. Она отвела всю эту экологическую изобретательность прочь от жуков, лишила их первородства и царства. Она сотворила существ не совсем рыб — а затем сотворила их больше, крепче, стремительнее, чешуйчатее, зубастее. Через несколько поколений — за день, быть может, реального времени; земного дня, а то и хартлендского, не больше — процесс уже разгонялся сам по себе. Подхватывал заданную ею траекторию и нёсся по ней. Поначалу — плывя, потом — на бегу. Не совсем рыбы. Не совсем пост-рыбы. Существа, каких на Земле не встречалось, но которых её неумелые руки лепили в подражание им. Скульптор без навыка, неуклюжий с глиной жизни. Но хотя бы не жуки — верно? Кому вообще захочется планету, где всем заправляют жуки?

3.5

Прошёл месяц, прежде чем она вернулась в тюрьму собственной головы. В границах скорлупы своего орешка — она, которая на короткое время была владыкой бесконечного пространства.

Она открыла глаза. Они должны были быть сухими. Свет должен был её ослепить. Но ничего этого не случилось — потому что её нейрологию заботливо, за ручку, подвели к этому моменту. К моменту, когда её разум вернут обратно в его коробку и она сможет пользоваться теми органами, что эволюция другого мира кропотливо изобрела для того, чтобы через них видеть.

Она увидела их лица, собравшиеся вокруг её постели. Не на манер любящей семьи, а скорее — стервятников-наследников, которых интересует лишь дележ имения да оспаривание завещания. Хартманд, Дорчесон, Милнер, Пил. На секунду она попыталась разложить их по старым детским архетипам. Лев, ведьма, железный дровосек, пугало, — но это как-то не складывалось, разумеется...

Отметила, в отголоске этой мысли, что Пил вернулся в пантеон «Панкреатора», всё прощено, никаких претензий, никаких пеней. А это значило...