К двенадцатому дню Котт обнаружила, что сидит в командном узле одна, даже без Пила за компанию. Не то чтобы остальные спали сном праведных — их просто не было. Разошлись по каютам, каждый за своим делом или удовольствием. Никто из них и не спал, в сущности. Сон — впустую потраченное время. Дорчесон, эта апокалиптическая жница, ещё раньше первой опробовала на себе тот набор биомодов, который позволял мозгу отдыхать по одному кластеру нейронов за раз, — разделение труда, рядом с которым выведенная у дельфинов система «полмозга по очереди» смотрелась смехотворно. Улучшать Природу — разве не в этом суть всего их проекта? Так что никто из них не спал. Двадцать четыре земных часа бодрствования на каждые двадцать четыре, вокруг планеты с сорокатрёхчасовыми сутками. Противоестественно. До чёрта противоестественно. Она сидела в командном узле и смотрела на изображения панцирей, отброшенных хитиновых сегментов, — и даже это уже поедалось трудолюбивым грибом. Мир руин, который они сотворили. Дорчесон сказала бы: лучше руины, сотворённые человеком, чем просто бездумные жуки, распустившиеся во всю ширь. Сказала бы, что её массовая бойня осмысленна — потому что осмысленной её сделала она. Кипящий мир жучьей жизни, который она прекратила, был бессмысленным, потому что существовал ни для чего иного, кроме собственного размножения, вместо того чтобы вести к той новой Земле, которую всем хотелось.

Котт поняла — в ту долгую бессонную ночь души. Поняла, что они — люди сломанные, а сам проект — концепция ущербная. Они выходили играть в богов, а стали дьяволами, надзирающими над адом для насекомых. Она не была человеком склонным к самоанализу, и эти откровения были ей глубоко неприятны, но и отречься от них она не могла. Не могла даже пойти спать в надежде, что утром всё будет выглядеть лучше. Ни постели, ни отдыха, ни утра. А если бы и было — мир по-прежнему оставался бы могилой сломанных, издыхающих насекомых.

На Хартленде всё порождало нечто большее, чем само. Эволюция по алгоритму, тянущаяся к грёзе о Земле. От микробов к многоклеточной жизни, всё возрастающей в сложности по восходящей спирали. Каждое поколение — шаг вперёд, потому что Хартманд, конечно же, видел эволюцию как поступательный процесс, у которого есть направление и пункт назначения. Мнимое представление — если бы не то обстоятельство, что на планете, названной в его честь, всё так и было: они её так сконструировали. Заглянешь в мир утром — а к сумеркам та же самая область уже примет заметно иной набор неовидов. Из мученичества насекомых на глазах у наблюдателей эволюционировала новая биосфера.

Ровно сорок дней и сорок ночей в пустыне — и поверхность Харта снова кишела насекомыми. Разумеется, не теми же самыми. Целый новый урожай сувениров, чтобы Пил приколол их к доске и вывесил у себя в каюте. Нездоровые, ногастые и отвратительные в совершенно новом ключе. Другие вариации глаз и ног, панцирей и подрагивающих антенн. Но всё-таки — жуки. Скользкие твари, ползающие на ногах, по скользкому морю. Жуки до самого дна.

Тогда Хартманд не выдержал. Роботы под конвоем препроводили всех в командный узел, чтобы каждый мог полюбоваться ужасами, которые они сотворили. Настало время верховному божеству явить свой гнев.

3.3

Был суд. Разумеется, был. Хартманд обожал суды. О, те, где он сам стоял подсудимым на Земле, он любил не особенно; ему нравилось играть судью. Эта неприступная позиция власти, безграничная возможность трактовать события в свою пользу. Судья, и заодно прокурор, но не присяжный, о нет. Это было бы несправедливо. Так что присяжными служили все остальные. Дорчесон, Милнер и Котт. Суд равных Пила. В том смысле, что все они были ничуть не лучше него.

Неистребимая жучность планеты Харт — по версии Хартманда — была саботажем. Кен Пил был либо агентом Авраны Керн, либо анархистом, либо просто выжившим из ума старым наркоманом, чья прогорклая небрежность и довела их до такого. Всё, что творилось на планете, — дело рук Пила. Эта расползшаяся из-под контроля мешанина омерзительных, никому не нужных тварей, что плодятся, пируют, дохнут и вылупляются в вечном круговороте. Их великолепный проект выпотрошили и набили опарышами, и ответственность несёт Пил.

Если так подать — что ж... возразить сложно. Сложно не потому, что в аргументации Хартманда была какая-то доказательная строгость. Котт, будь ей дана свобода слова, выкатила бы дюжину отдельных контрдоводов, часть из которых имела бы силу разумного спора, а остальное было бы троллингом, потому что такова её натура. Прежде всего — а что именно Пил-то испортил? До его вмешательства планета была всего лишь непрекращающейся братской могилой микробий: их проект не сумел толком выйти за пределы драгоценной Третьей фазы Милнера или как её там. Разве нынешнее положение не лучше — по крайней мере, это уже многоклеточный кошмар? Этот довод — как и многие другие — она, однако, приводить не стала. Всем присяжным было предельно ясно, что они могут в любую секунду поменяться местами с подсудимым. Могучие роботы нависали со всех сторон — полный комплект «Панкреатора». Хартманд заботился о том, чтобы никто не принял его показательный процесс за одни лишь песни и пляски. И потому, когда судья предложил присяжным взвесить услышанное, любая настоящая пауза для раздумий была исключительно проформой. Милнер первым признал Пила виновным, Дорчесон — второй, но и Котт от них не сильно отстала. Не самая, скажем прямо, гордая её минута. Впрочем, из всех она, пожалуй, единственная обладала достаточным самопознанием, чтобы понимать: её жизнь и без того не изобиловала эпизодами, которыми стоило бы гордиться.