Об эволюции не принято говорить в терминах намерения. Процесс случайных мутаций, взаимодействующий с текущим базовым состоянием организма и требованиями среды, чтобы возвысить одних особей над другими. Сплошная случайность — за исключением тех моментов, когда её сдерживают принципы внутренней логики. Есть Левая стена: накопленные видом адаптации означают, что определённые области морфопространства для него уже недоступны. И есть Прогулка пьяницы: каким бы случайным ни был твой следующий шаг, ты всё равно пошатываешься прочь от этой конкретной исходной точки. Ну и так далее. Эволюционный язык никогда не должен облекаться в формулировки, будто вид или экосистема хотят двигаться в каком-то определённом направлении.

Но мир под ними очень уж хотел производить жуков. Неумеренная страсть к ним? Котт пошла бы дальше. Полноценная патологическая одержимость. Жуки на жуках, жуки под жуками, жуки на суше, в воздухе и в воде, жуки до самого дна.

Хартманд назвал планету Хартлендом. Разумеется, назвал. Он приберегал право первого крещения, пока весь проект «запустим-ка ускоренное терраформирование» издыхал на глазах, но как только выяснилось, что его сконструированная жизнь всё-таки укоренилась на планете, — милостиво окрестил её в свою честь. Котт подозревала, что теперь он, наверное, жалеет о том, как поторопился. Потому что Хартленд превратился в кишащий мир жуков, склизких водорослей и грибообразных кулаков гигантских мхов, а в придачу — самых настоящих грибов в самых непристойных обличьях и струек слизевиков, что текли по земле, как плотоядные реки. Мерзость. Они построили новую Землю, а её заклинило где-то в палеозое, и после этого она ещё и удвоила ставку в омерзительной жучьей игре, пока никто из них пятерых уже не мог заставить себя смотреть на кадры с дронов.

Поправка: один из пятерых мог. Кен Пил, разумеется, находил весь этот результат уморительным. Его повторяющаяся шутка о том, что это «фича, а не баг», не была смешной ни в первый раз, ни в трёхсотый — она просто с каждым повтором всё больше протухала.

Собственно, живых кадров с планеты внизу Котт не видела уже несколько недель. Домус вёл станцию по земному времени — по указу Хартманда, — хотя сутки на Хартленде длились сорок три часа с копейками, так что терраформеры вечно были не в такт с планетой. С учётом того, что разница сводилась либо к жукам, либо к жукам, которых из-за темноты плохо видно, Котт не считала, что стоит ломать всем циркадные ритмы ради синхронизации. Но сейчас она всё же вывела картинку — потому что Хартманд дулся из-за всей этой жучьей истории. Дорчесон дулась из-за того, что её последний инсектицид положения ощутимо не улучшил, Милнер сидел на очередном воображаемом совещании, а Пил был не так смешон, как ему казалось. Сама Котт довела всех до предела своими подколками и уколами. Так что оставались только она и Хартленд, планета. Мир Харта. Форт-Харт.

Хартечный приступ, — подумала она, вызывая живую трансляцию и оттесняя более информативные, но менее висцеральные экраны в сторону. Хартечная недостаточность. Хартце тьмы.

Пришлось изготовить новые дроны и сбросить их в атмосферу. В старые пробрались грибные споры и сожрали жизненно важные компоненты. Котт когда-то читала, как в прошлом земные эколого-инженеры пытались вывести микробов, поедающих пластик. И о том, как — даже когда у них получалось — эти пластикоядные микробы быстро мутировали до способности жрать любую другую пакость. Пластик накапливается в пищевых цепях, в воде и вообще везде по одной простой причине: жрать его глубоко неудовлетворительно. Ну, самонаправляющаяся эволюция Хартленда эту проблему решила. Там, внизу, кто-то ухитрился разблокировать биохимический путь, благодаря которому пластики, из которых делались дроны, стали для местной живности вкусной закусочкой — не терпелось развернуть обёртку. И даже не только для микробов. Точнее, бактерии-гурманы жили симбионтами в жучьих кишках, так что жуки жадно раздирали дроны, если умудрялись за них уцепиться. Из дюжины, что Котт собрала, две она уже потеряла.

Дроны были размером примерно с человека. Жуки — примерно с полчеловека. И да, в эволюционной истории Земли тоже случались фазы гигантских жуков — примерно в том же смысле, в каком у подростков случаются угрюмые годы прослушивания ужасной музыки. Но там этому помогали высокие уровни O₂ и ещё пара жукодружественных обстоятельств. Атмосфере Хартленда кислорода всё ещё немного не хватало, но планету это не останавливало: она исправно плодила отвратительный легион ногастых, жучьих тварей. Настоящими земными жуками они, разумеется, не были. У них было какое-то сверхэффективное дыхание, а экзоскелеты — железобетонные. Плюс к тому они обзавелись фильтрацией токсинов и запредельно нелепой иммунной системой. Улучшения, которые Котт оценила бы куда выше, не будь они исключительным уделом череды омерзительных жуков.